Арон Аврех – Масоны и революция (страница 4)
Второе, что бросается в глаза, – это полная взаимоисключаемость свидетельств Кусковой и Милюкова. Тот, как мы помним, утверждал, что узнал о масонской связи Керенского, Терещенко и др. спустя ряд лет. Кускова же весьма определенно заявляет, что Милюков не только знал о существовании описанной ею организации, в которую входил и Керенский, но даже давал ей время от времени конкретные задания, т. е. косвенно и какой-то мере направлял ее деятельность, хотя сам и не принадлежал к ней. Не совсем ясно то место письма, где речь идет о Гучкове. Его можно толковать таким образом, что Гучков тоже был с Керенским и Кусковой в одной масонской организации, но вел себя, с точки зрения этой организации, так плохо, что в ней не раз ставился вопрос о его исключении из нее. Между тем ни Мельгунов, ни кто-либо другой, в том числе и сам Аронсон, писавшие о масонах, никогда не считали Гучкова масоном, и, забегая вперед, скажем, что он действительно никогда таковым не был.
Абсолютно несостоятельным является утверждение Кусковой, что в масонской организации было много представителей высшего общества и высокопоставленных военных. Из контекста письма становится понятным, откуда оно взялось: по старости лет (в момент написания этого письма Кусковой было 87 лет) автор письма явно смешивает «Союз освобождения», деятельность которого относится к 1904–1905 гг., с годами Первой мировой войны, на которые как раз и падает деятельность новой популяции масонов.
Второе письмо Кусковой адресовано Л. О. Дан и датировано 20 января 1957 г. Письмо опубликовано не полностью, приведен лишь небольшой отрывок. «…Всю пятницу с утра до вечернего поезда провела с Ал. Фед. (Керенским. –
Из письма с полной очевидностью следует, что Кускову, как и Керенского, беспокоил во всей этой масонской истории только один момент – «туманность» Милюкова, а ссылка на еще живущих в России была просто нелепым предлогом: в 1957 г., отделенная от своей страны многими годами эмиграции и грандиозными событиями прошедших лет, Кускова не имела и не могла иметь ни малейшего понятия о том, как обстояло дело с «очень хорошими людьми» вообще. Создается впечатление, что оба собеседника боялись каких-то разоблачений иного плана, связанных с ними лично, к которым в порядке цепной реакции мог бы привести намек Милюкова. Совещание двух и было как раз посвящено вопросу выработки линии поведения на этот случай. Что же касается намерения обоих собеседников рассказать потомкам все, как было на самом деле, то историкам остается только ждать и надеяться. Но, думается, сенсаций не будет.
Третье из опубликованных писем было послано Кусковой тому же адресату менее чем через месяц – 12 февраля 1957 г. – и вызвано, как видно из текста, вопросами, которые задала ей Дан, прочитав письмо от 20 января. Отвечая, по-видимому, на вопрос о том, какой был смысл в создании особой, да еще такой необычной организации, Кускова с явным раздражением писала: «…Вы забываете, что 9/10 русских людей были не только беспартийны, но они ненавидели партии и партийность. Эту… голую в смысле политическом среду надо было прежде всего вычистить. Этой работой мы и занимались. Она была очень трудна…».
Вне всякого сомнения, под «русскими людьми» Кускова разумеет здесь среду земско-либеральную и буржуазную, которая действительно очень плохо поддавалась партийной организации. Дальше она прямо так и пишет: «Заметили, вероятно, наши широкие отношения с “князьями и графьями”? Это – земская среда. Ее надо было привлечь на сторону революции. Это было сделано. Причем поистине дружеские отношения остались между нами и этой средой и потом, после революции». Этот отрывок совершенно точно доказывает, что «князья и графья», о которых писала Кускова в предыдущем письме, – это именно земцы, связанные так или иначе с «Союзом освобождения», а отнюдь не «люди высшего общества» в тогдашнем смысле этого слова, как она до этого уверяла. Что касается «революции», то она, конечно, понимается в специфически «освобожденском» смысле, имевшем мало общего с революцией подлинной.
Гораздо скромнее, по сравнению с первым письмом, говорится и о военных: видно, вопросы и недоумения Дан, также знавшей и наблюдавшей среду, в которой подвизалась Кускова, несколько умерили ее пыл. «Надо было завоевать военщину. Лозунг – демократическая Россия и не стрелять в манифестирующий народ – объяснять приходилось много и долго, – среда косная. Успех тут был довольно большой». Это довольно далеко от «военных высокого ранга». Речь, вне всякого сомнения, идет об офицерах младшего и среднего звена, и не больше.
Из дальнейшего хорошо видно, что у Кусковой с памятью обстояло дело совсем плохо: она явно смешивает события, относящиеся к деятельности «Союза освобождения», и предфевральское время. «Надо было “взять в наши руки”, – снова упорно твердит она, – императорское Вольно-экономическос общество, Техническое общество, Горный институт и др. Это было проделано блестяще; всюду были там “наши люди”… Пропаганде было где развернуться. Особенно большую роль сыграл Горный институт (Лутугин, Бауман и другие профессора). Без всех этих подсобных учреждений мы не смогли бы так широко провести “Освобождение”, банкеты, заявления земцев и т. д. Учительская среда. Весьма косная. Проведение съездов, местных и всероссийских. Кооперации… Вес это было сплошь беспартийно, и в некоторых углах – темно и антиобщественно и т. д.». Нет необходимости доказывать, что все, здесь сказанное, к масонству не имело ни малейшего отношения.
Тем не менее, отвечая, по-видимому, на вопрос Дан, в котором последняя, что-то зная о масонах, усомнилась в категорическом утверждении Кусковой об отсутствии всякой масонской обрядности, кроме клятвы, Кускова писала: «Что касается “поцелуев” и пр., то при одном из обысков у С. П. Мельгунова нашли целый ящик фартуков, крестов и т. д. – от деда его – масона. Все это из новой организации было выкинуто. Осталось одно: моральная связь и требование действий без партийных склок и всех этих болезненных явлений русской партийности. Так это и было».
В связи с этим напомним, что в письме к Вольскому, касаясь устава, где говорилось о выходе из организации, Кускова указывала, что вышедший должен был поклясться – никогда и никому, просто «заснуть». Последнее слово сразу вызывает сомнение в верности ее утверждения об отсутствии каких-либо масонских атрибутов, кроме клятвы. Дело в том, что глагол «заснуть» – не просто типичный масонский термин, неотделимый от всей прочей масонской обрядности, а одно из основополагающих масонских установлений. И то, что Кускова употребила его спустя столько лет, говорит о том, что этот термин был в ее масонской среде в широком ходу.
Концовка письма заслуживает внимания. «Керенский, – отвечала Кускова еще на один вопрос, – должен сделать в своей книге заявление, что с организацией Временного правительства эта организация прекратила свои действия. Не было ни одного конвента, и никакие “давления” на решение Временного правительства эта организация не оказывала. Влияние оставалось разве лишь в личных связях. Но ведь более половины членов Временного правительства к этой организации не принадлежали…»[14]. Из приведенного текста отчетливо видно, что намек, сделанный Милюковым, беспокоил Керенского (и, надо полагать, также Кускову) в связи с послефевральскими делами, а не до и во время них. Этот факт нам представляется весьма важным, о чем подробнее будет сказано дальше.
Таковы эти три письма Кусковой, на которых строятся масонские концепции Н. Яковлева и В. И. Старцева. К этому надо добавить, что и сам публикатор Аронсон придает им большое значение. Именно вокруг них он группирует все остальные сведения и строит свои умозаключения в том разделе своей книги, где речь идет о масонах.
Так же, как и Н. Яковлев и В. И. Старцев, но значительно раньше их Аронсон уверяет читателей в том, что «существовала в России, может быть, немногочисленная, но политически влиятельная организация, представители которой играли весьма видную роль в переломные годы русской истории, в 1915–1917 годы, в эпоху Первой мировой войны и февральско-мартовской революции». Далее он, в полном соответствии с письмами Кусковой, подчеркивает две важные черты этой организации: засекреченность и политическую пестроту входивших в нее деятелей. Именно секретностью автор объясняет, что «почти все историки эпохи» прошли мимо этого «редкого феномена». Более того, всякие упоминания о масонах и сейчас вызывают скепсис у рядового читателя. Одна из причин его – «страшные сказки», которые распространяли сперва в России, а теперь в эмиграции черносотенцы о так называемых жидомасонах.