Арно Штробель – Восхождение без свидетелей (страница 19)
Тим окинул взглядом разгром и предложил хоть немного прибраться — хотя бы расчистить на полу место, чтобы можно было сесть.
Провозились с полчаса. Работали все, кроме двоих пострадавших — Себастиана и Лукаса, — а также Дениса, которого никто даже не пытался звать. К этому времени все уже поняли: максимум, чего от него можно дождаться, — очередной язвительности.
Чтобы хоть немного разогнать полумрак, зажгли ещё несколько свечей и расставили их по комнате. При других обстоятельствах хижина, озарённая этой россыпью дрожащих огоньков, могла бы показаться почти уютной.
Почти — если бы не буря, бесновавшаяся за стенами, не лужи на полу, не одежда, промокшая насквозь и вытягивавшая из тела остатки тепла.
И если бы не глухое, тяжёлое, неотступное знание: они отрезаны от внешнего мира.
ГЛАВА 14.
К полудню стало ясно: буря и не думала униматься.
После уборки все снова забрались под одеяла — по двое, в тех же сочетаниях, что и до возни со ставнями. Шерстяные одеяла хоть немного согревали и подсушивали промокшую одежду. Хуже всего было высунуться из-под них: стоило откинуть край, как промозглый воздух тут же набрасывался на мокрые, едва начавшие отогреваться вещи.
Кто-то тихо переговаривался с тем, с кем делил одеяло, кто-то закрыл глаза, кто-то просто смотрел в пустоту. Тим следил за дрожащими на стене тенями, когда Себастьян громко сказал:
— Народ, у нас проблема.
— Какая? — первым отозвался Ральф, явно решив, что должен вмешаться.
— Юлии надо выйти. По нужде.
Ральф пожал плечами.
— Значит, наружу.
— Ты это серьёзно? Её там ветром снесёт.
— А здесь, по-твоему, лучше?
— Вот поэтому я и говорю: проблема.
— Можно устроить туалет в соседней комнате, — предложил Фабиан.
— Фу, — скривилась Дженни. — Какая мерзость.
После ссоры с Яником она впервые заговорила со всеми. До этого всё время шепталась с Леной, и Тима это совсем не радовало. Ему по-прежнему хотелось снова оказаться рядом с Леной, но, похоже, пока об этом можно было забыть.
Фабиан энергично замотал головой.
— Да почему? Там и так грязно, и воняет уже. Ящик, где лежали одеяла, теперь пустой. Его и можно использовать.
— Дженни права, — сказал Яник и с явным отвращением покосился на Фабиана, с которым делил одеяло. — Меня от одной мысли мутит. И дверь там не закрывается. Снаружи, конечно, тоже не сахар, но если держаться у самой стены, то пережить можно.
— Ну так иди, если совсем прижало, — бросил Себастьян Юлии, которая, судя по всему, тоже не пришла в восторг от предложения Фабиана.
— Прижало, — отозвалась она. — Но не до такой степени. В ящик я не полезу. Попробую снаружи.
Она откинула одеяло, поднялась и обхватила себя за плечи.
— Господи, до чего же холодно.
Вспомнив о Лукасе, Тим предупредил:
— Осторожнее с дверью.
Юлия сумела приоткрыть её ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу. В ту же секунду в хижину ворвался ветер и задул две свечи. И всё же Тиму показалось, что буря немного сдала.
Через несколько минут Юлия вернулась. Волосы, только начавшие подсыхать, снова слиплись в мокрые пряди.
— По-моему, стихает, — объявила она, одарив Фабиана победным взглядом, и направилась к своему месту рядом с Себастьяном. — Тяжело, конечно, но терпимо. Так что никакой… ящик нам не нужен.
Она юркнула к Себастьяну под одеяло, и они сразу зашептались о чём-то своём.
— Похоже, мне теперь влетит по полной, — тихо сказал Денис.
От неожиданности Тим даже вздрогнул и повернулся к нему. В полумраке лицо Дениса едва угадывалось: свечи в их углу задуло, и теперь туда добирались только слабые отсветы из другого конца хижины.
— Что?
— Неприятности, — повторил Денис. — Ты вообще знаешь, что это такое?
Тим в который раз не мог понять, чего Денис от него добивается и как ему отвечать.
— Конечно, знаю.
Денис некоторое время молча смотрел на него, потом медленно покачал головой.
— Нет. Не знаешь.
У Дениса был редкий дар: двумя-тремя небрежными словами доводить человека до белого каления.
— Да что тебе от меня надо, чёрт возьми? Не спрашивай, если тебе не нужен ответ.
— Вожатые всё выложат лагерному мозгоправу. Он решит, что я как был психом, так им и остался, и что вся эта идиотская вылазка могла прийти в голову только мне. Ну и всё. Конец.
— Конец?
— Ну да. До восемнадцати из интерната носа не высуну. Все поблажки срежут под ноль. Ни прогулок, ни видеоигр, вообще ничего. Вот это и называется неприятностями, чувак.
Тим помолчал, обдумывая услышанное.
— Тогда зачем ты вообще пошёл с нами? Даже без шторма было ясно, что в лагере нашей вылазке не обрадуются. Значит, неприятности тебе грозили в любом случае.
— Да.
Тим подождал, не скажет ли Денис что-нибудь ещё, но тот, видимо, решил, что и этого достаточно. Он обхватил руками подтянутые к груди колени, откинул голову к стене и прикрыл глаза.
Тим последовал его примеру и уже через несколько минут почувствовал, как на него наваливается усталость. Утренние испытания не прошли бесследно.
Но вместе с усталостью подступил и страх — тот самый, старый, давно знакомый страх заснуть.
Этот страх жил с ним уже много лет.
Тиму было шесть, когда мать впервые нашла его ночью у распахнутого окна в коридоре. По её словам, он просто стоял и смотрел в темноту. Придя в себя, Тим не мог понять, как вообще там оказался.
Наверное, он встал с кровати и босиком прошлёпал через комнату в коридор. Во сне. Потом распахнул окно и застыл, уставившись наружу широко раскрытыми глазами. Всё ещё во сне.
Мать отвела его к врачу, но тот только успокоил их. Каждый второй ребёнок хотя бы раз ходил во сне, сказал доктор. Ни малейших причин для беспокойства нет.
И позже, когда Тим раз за разом просыпался среди ночи то в гостиной, то на кухне и видел перед собой встревоженное лицо матери, врач по-прежнему уверял: с мальчиком всё в порядке.
И Тим ему верил.
До той августовской ночи.
К двенадцати годам ночные вылазки случались всё реже. Лишь иногда он приходил в себя в гостиной или на кухне — почти всегда у окна. Иногда открывал его, иногда просто смотрел в темноту сквозь стекло.
Но в ту ночь всё было иначе.
Он очнулся посреди невообразимого хаоса. Крики резали слух. Мир распался на кривые, бессвязные обрывки, увиденные под таким странным углом, что он не мог понять решительно ничего. Всё смешалось. Всё казалось ненастоящим. И снова — этот крик.