Арно Штробель – Ты в розыске (страница 50)
— Мистер Дата — программа, которая играет в одну-единственную игру идеально. В игру, где существует один и восемь на десять в десятой возможных партий. Мельница! — Он победно взглянул на Лукаса. — «Клиппе-клапсница» — он её всегда так называл.
Лукас одним движением сорвался со стула.
— Поехали.
Далтон растерянно уставился на него.
— Куда?
— Не я. Мы. Мы едем в дурку.
Им пришлось дважды пересаживаться. Когда после пятиминутной прогулки пешком перед ними наконец вытянулось длинное здание, Лукас покачал головой.
— Вот это да. Я знаю эту клинику.
— Серьёзно? Откуда?
— Я тоже когда-то провёл здесь пару дней… в гостях. Но это было давно.
Далтон задумчиво покосился на него, однако расспрашивать не стал.
Они припарковали машину и вошли в просторный светлый холл. Далтон незаметно огляделся; мимо вахтёрской будки они прошли быстрым шагом, с таким видом, будто ничего естественнее на свете и быть не может.
— Почти ничего не изменилось с тех пор, как я здесь был.
Лукас отметил про себя, что и в его время всё выглядело ровно так же, но промолчал.
Коридоры были светлые и чистые; пёстрые репродукции на стенах вносили немного красок.
Пациентам и медперсоналу они приветливо кивали. Лукас шёл следом за Далтоном к двустворчатой двери с табличкой «Закрытое отделение». В эту часть клиники сам он — слава богу — никогда не попадал.
Прямо перед дверью, по правую руку, располагалась маленькая застеклённая комната, где за письменным столом сидела женщина лет пятидесяти в белом халате медсестры. Далтон шагнул внутрь, откашлялся:
— Сестра Ингеборг?
Она подняла глаза, на мгновение замерла — и тут же её лицо озарила тёплая улыбка. Ингеборг поднялась навстречу.
— Надо же, какие редкие гости.
Её взгляд скользнул на Лукаса и задержался. Улыбка медленно погасла, уступив место настороженности.
— Не бойтесь, Лукас — из хороших, — поспешно пояснил Далтон. — А те идиоты с телевидения несут полную чушь.
Она всё ещё не сводила с Лукаса глаз — словно примеряла к нему слова Далтона.
— Вы из-за Кауфмана? — наконец отвела взгляд.
Далтон кивнул.
— Он дурно на тебя влиял.
— Он ведь приходил сюда?
— Да. Каждую неделю. До самой смерти.
— Он был на верном пути. Напал на что-то по-настоящему серьёзное.
На лице Ингеборг проступила тревога.
— Ты был нашим лучшим альтернативщиком. Пунктуальным, старательным, чутким. Пусть и немного взбалмошным, но… Ах, тебе не стоило так с ним сближаться.
Далтон покачал головой.
— Он не был сумасшедшим. Ни капли. Он всё раскусил. И оставил здесь послание для меня. Мне нужно туда.
Она долго смотрела на него.
— Пустить тебя я не могу, ты и сам знаешь. Но… мне как раз пора на обход. Какая досада, что дверь закрывается так медленно.
Ингеборг вышла из дежурной и поднесла к панели ключ-карту, висевшую на тёмно-синем шнурке у неё на шее. С протяжным жужжанием замок щёлкнул, и она шагнула внутрь. Прежде чем дверь успела захлопнуться, Лукас и Далтон проскользнули следом.
Чуть дальше по коридору открывалась просторная комната отдыха. Несколько пациентов расположились на стульях и в креслах — кто-то рисовал, кто-то читал, кто-то был занят чем-то ещё. У зарешёченного окна устроился совсем молодой мужчина: он разглагольствовал на каком-то выдуманном «французском», то и дело снисходительно посмеиваясь.
— Вот, — сказал Далтон, указывая на потёртую доску для мельницы на низком столике.
Лукас подошёл, смахнул фишки и взял доску в руки. Повертел, осмотрел со всех сторон — ничего необычного. Сел и взялся за фишки. Он брал их по одной и внимательно изучал; Далтон молча присоединился.
Когда и это ни к чему не привело, Лукас спросил:
— У него было какое-то постоянное место?
— Старик, ты на нём сидишь.
Лукас обвёл взглядом комнату: пациентов, которых было видно отсюда, два по-детски наивных рисунка, пробковую доску, сплошь утыканную записками и открытками, — и не поверил своим глазам.
— Этого не может быть, — прошептал он, поднялся и подошёл ближе. Остановившись перед доской, протянул руку и снял одну из открыток.
На ней темнели отпечатки двух крохотных детских ладошек, а рядом — несколько маленьких отпечатков пальчиков. Внизу от руки было выведено: «Леон Пауль Франке». Лукас перевернул открытку и вслух прочёл надпись — тоже от руки:
— «Привет, Фло. Если ты ещё здесь: я теперь папа. Самый прекрасный день в моей жизни. Лукас».
— Что это? — спросил Далтон рядом.
Лукас снова перевернул открытку.
— Мне тогда было так жалко пачкать эти крошечные ладошки краской ради отпечатков. Но вышло идеально, правда? — Он рассмеялся.
— Стоп. Это что — ты? Ни слова не понимаю, старик.
Лукас посмотрел на него, всё ещё держа открытку в поднятой руке.
— Я когда-то подружился здесь с одним пациентом. В открытом отделении. Флориан без конца твердил, что однажды у него будет десять детей. Когда родился Леон, я отправил ему эту открытку.
Лукас протянул её Далтону и снова скользнул взглядом по доске.
— Видимо, его здесь уже не было, когда она пришла. Вот и прикололи к доске.
— «Самый прекрасный день в моей жизни», — прочёл Далтон вслух и поднял глаза. — Это же тема письма, которое пришло мне.
Лукас задумчиво кивнул.
— Да. И у моего — ровно такая же.
Часть VI
Лоренц вопросительно посмотрел на Лукаса, но тот молча откинулся на спинку стула.
— И что дальше?
— Ничего. Бредовое письмо сумасшедшего. След, ведущий в никуда.