Арно Штробель – Гроб (страница 28)

Ева отступила на шаг и оглядела чистое зеркало. Однако легче ей не стало.

 

Доктор Ляйенберг вернулся примерно через полтора часа — с кожаной сумкой в руке. Осведомился, как она. Ева рассказала ему о своей «уборочной операции» и о том, что остаток времени просто сидела и думала о последних днях. Потом провела его в просторную гостевую комнату у самого входа — между гаражом и прихожей, с прямым выходом в гостевой санузел.

Когда он оставил там вещи и вернулся в гостиную, Ева уже ждала его. На столе стояли бутылка красного бордо «Сен-Эстеп» и бутылка воды, между ними — бокалы и стаканы.

— Хотите теперь чего-нибудь выпить? — спросила она.

— Да, теперь с удовольствием, — ответил он, опускаясь в кресло напротив, пока Ева откупоривала вино. — Я ещё раз всё обдумал и…

— Пожалуйста, доктор Ляйенберг, — перебила она, — не говорите мне снова, что нужно обратиться в полицию.

Она поставила бутылку на деревянную подставку, взялась за воду, наполнила стаканы.

— Нет, я не об этом. Речь скорее о вашем сне. Скажите — вы страдаете клаустрофобией?

Ева издала короткий горький смешок.

— Да. По крайней мере — в гробу.

Дрожащими пальцами она взяла бокал, сделала глоток. Поставила обратно и вдруг поняла, что не чокнулась с гостем.

— Простите, — сказала она, кивнув в сторону его бокала.

Ляйенберг тоже отпил.

— Расскажите мне об этом.

Взгляд Евы опустился к бокалу. В приглушённом свете торшера вино казалось почти чёрным.

— Вы не можете себе представить, каково это — проснуться в кромешной темноте и не понимать, где ты. У меня нет слов для этого. За считаные секунды страх стал таким огромным, что я едва не сошла с ума. Потом я начала ощупывать пространство вокруг, и руки уже через несколько сантиметров натыкались на преграду со всех сторон. Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что лежу в гробу.

Она замолчала. Тот ужасный момент вдруг снова стал живым — до боли, до тошноты, словно произошёл несколько минут назад, а не во сне. Ева подтянула ноги, скрестила руки на коленях.

— У меня никогда раньше не было такой паники. Такого страха.

Голос её звучал надломленно.

— А прежде случалось, чтобы вас где-то запирали? Например, в лифте?

— Нет.

Слово ещё висело в воздухе, когда перед её глазами возникла картина — сцена из очень далёкого прошлого, будто обрывок чужой плёнки.

Маленький мальчик. Женщина с лицом, застывшим, как маска из камня, тащит его за собой. Он голый, тело всё в синяках. Он бросается на пол, цепляется за что попало — в безмолвном, животном ужасе, с глазами, распахнутыми до предела, — но он слишком слаб. Когда они достигают лестницы в подвал, сопротивление гаснет. И после секунды жуткой тишины он начинает хныкать, умолять:

«Пожалуйста, мамочка, нет, пожалуйста, пожалуйста…»

Ева прячется у шкафа для верхней одежды. Она сжимает руку в кулак, прижимает костяшки ко рту, вгрызается в них зубами — лишь бы не закричать. Она знает про маленькую дверцу в глубине подвала. И знает, что пройдёт очень много времени, прежде чем она снова увидит своего младшего брата.

— Нет, я… никогда, — прошептала она.

Ляйенберг приподнял бровь.

— Есть ли какой-то особый смысл в том, что вы произнесли именно «я никогда»?

Ева подняла голову. Психиатр расплывался перед глазами. Она вытерла их тыльной стороной ладони.

— Я… Моего младшего брата в детстве иногда… Его наказывали. Физически. И запирали.

— Вашего брата? — Ляйенберг явно удивился. — Я не знал, что у вас есть брат.

— Был.

— Что?

— У меня был брат.

— Простите. Он умер?

Та сцена всё ещё стояла перед глазами. Думай о чём-нибудь другом. Пожалуйста, о чём-нибудь другом.

— Ева?

— Моя мачеха сказала, что он утонул во время прогулки на лодке. Ему было шесть лет. — Она сделала короткую паузу. — Можно мы поговорим о чём-нибудь другом?

Ляйенберг вопросительно посмотрел на неё.

— Что значит «мачеха сказала, что он утонул»? Вы можете…

— Пожалуйста. Я не могу. Не сейчас.

— Я понимаю, что вам больно, Ева. Но, возможно, мы нашли здесь ключ — объяснение, которое нам давно нужно. Нам действительно стоит об этом поговорить.

Она взяла бокал и осушила его двумя большими глотками.

— Можно мы сделаем это у вас в кабинете? На следующем приёме?

Ляйенберг выглядел разочарованным — это было видно, — но ответил:

— Конечно. Как вам будет угодно.

Некоторое время они молчали. Потом Ева долила вина в оба бокала — лишь бы дать рукам занятие, лишь бы не думать.

— Ваш отец тоже жил в этом доме? — наконец произнёс Ляйенберг, меняя тему.

— Да. Это, можно сказать, мой родительский дом. Единственная недвижимость, которую отец оставил мне. Всё остальное досталось Инге.

— Понятно. А где живёт ваша домработница? Она жила здесь, когда работала у вашего отца?

— Хильдегард? Нет, у неё всегда была маленькая квартира в Роденкирхене.

— Хм. Тоже не самый дешёвый район. Если она служила у вашего отца, разве не логично было бы перебраться сюда, в Мариенбург?

Ева пожала плечами.

— Думаю, Хильдегард никогда об этом не задумывалась. Если бы она работала у меня полную ставку, я бы не возражала. Но она приходит лишь три дня в неделю. В остальное время — у Хуберта Вибкинга.

— У Хуберта Вибкинга?

— Да. Он работал у отца с самого основания фирмы, теперь руководит предприятием как управляющий.

Ляйенберг задумался. Молчание затянулось, и Ева нарушила его первой:

— Вы голодны? Здесь неподалёку есть очень хороший японский ресторан с доставкой. Я могла бы что-нибудь заказать.

Ляйенберг будто вынырнул из собственных мыслей — взглянул на неё с секундным непониманием, потом кивнул:

— Да, почему бы и нет. Хорошая идея. Мне, пожалуйста, что-нибудь с курицей.

Пока ждали доставку, он ещё несколько раз пытался вернуться к прошлому Евы. Она уклонялась — мягко, но настойчиво. Сегодняшний вечер был не для этого. Сны она тоже сознательно обходила стороной: слишком велик был страх, что кошмар вернётся, если думать о нём перед сном. Ляйенберг в конце концов отступил, и разговор перетёк в спокойное русло. За ужином он рассказывал, что обычно идёт не так, когда он берётся готовить сам. Ева с благодарностью позволила себя отвлечь.

К одиннадцати часам вторая бутылка опустела, и усталость накрыла её так плотно, что веки сами собой тяжелели.

— Если ночью что-то случится — абсолютно не важно что, — если проснётесь от сна или просто испугаетесь, позовите меня. Я оставлю дверь открытой. Договорились?

— Да, договорились.