Арнальдур Индридасон – Трясина (страница 7)

Другая группа экспертов засела за фотографию. Выяснилось, что отпечатана она на фотобумаге «Илфорд», которая была популярна в шестидесятые, а потом снята с производства. Отпечаток изготовил, судя по всему, сам фотограф, во всяком случае, любитель — снимок начал выцветать, признак некачественной проявки. На оборотной стороне никаких надписей, а на самом снимке — ничего, кроме могилы, определить, где это кладбище, по снимку невозможно.

Фотограф стоял метрах в трех от могилы, ракурс прямой, так что ему, видимо, пришлось присесть на корточки — или же он был очень невысокого роста.

Рядом с могилой — ничего, только снег на земле. Других могил тоже не видно, за камнем — только белый туман.

Эксперты сосредоточились на эпитафии — ее очень плохо видно, слишком далеко находилась точка съемки. Потребовалось сделать несколько копий и сильно их увеличить, затем выделить каждую букву, увеличить, собрать в порядке, в каком они расположены на камне, и отсканировать. Результат очень зернистый, но с помощью компьютера это можно исправить.

Кое-какие буквы четче других, про остальные можно строить догадки. Ясно читались только О, X и Т.

Эрленд позвонил в Комитет по статистике и после изрядного количества препирательств уговорил начальника отдела все-таки принять его — в офисе на улице Скуггасунд хранились все свидетельства о смерти с 1916 года. В здании уже никого не было — все разошлись по домам, Эрленд прождал на пороге полчаса, пока не подъехал начальник. Холодно пожав руку Эрленду, он ввел личный код в систему безопасности, и они вошли в здание. Эрленд изложил собеседнику суть дела, в самых общих чертах.

Вместе они отсмотрели все свидетельства о смерти за 1968 год и нашли два, где упоминалось имя Ауд. Одной из них как раз было четыре года, умерла в феврале. Фамилия врача легко читалась. Проверив по национальной базе данных, Эрленд установил, что тот живет в Рейкьявике. Упоминалась в свидетельстве и мать девочки, по имени Кольбрун. Последние записи о ней в базе данных датировались началом семидесятых годов, жила она в Кевлавике. Эрленд и начальник отдела снова погрузились в свидетельства о смерти и обнаружили, что Кольбрун и сама умерла в 1971 году, пережив дочь всего на три года.

Девочка скончалась от злокачественной опухоли мозга.

Ее мать покончила с собой.

7

Брошенный жених принял Эрленда в своем кабинете.

Работает менеджером по маркетингу и контролю качества в оптовой компании, занимается импортом сухих завтраков из Америки. Эрленду в жизни не случалось завтракать этими американскими хлопьями, он подумал, а что же такого может делать менеджер этакой компании. Да плевать, какая разница. На женихе — отутюженный костюм, брюки на широченных подтяжках, пиджак снят, рукава закатаны — видимо, менеджерская работа сопряжена со значительными затратами сил. Среднего роста, круглолицый, толстогубый, легкий намек на бороду. Зовут Вигго.

— От Дисы никаких вестей, — не дав Эрленду даже вдохнуть, сказал Вигго и сел за стол.

— Вы ей что-то такое сказали…

— Все именно так и думают. Все считают, это я виноват. Это тяжелее всего. Я просто не нахожу себе места.

— Вы ничего необычного в ее поведении не заметили? Ну, до того, как она исчезла? Может быть, она была расстроена?

— Да нет, все веселились. Ну это же свадьба, вы понимаете.

— Не-а.

— Вы что, на свадьбе никогда не были?

— Был однажды, сто лет назад.

— Ну, в общем, пришло время танцевать первый танец. Ну, все сказали свои поздравления, подружки Дисы спели какие-то песенки, пришел аккордеонист, и, в общем, нам было пора выходить танцевать. Я сидел за своим столом, и все начали смотреть, а где же Диса. А ее и след простыл.

— А где вы ее видели в последний раз?

— Она сидела рядом со мной и сказала, что ей надо отлучиться в туалет.

— И тут вы что-то такое сморозили и она расчувствовалась?

— Да нет же!!! Я поцеловал ее и сказал, мол, возвращайся побыстрее.

— Сколько времени прошло между этим и моментом, когда все поняли, что ее нет?

— Не могу точно сказать. Я сначала сидел с друзьями, потом вышел покурить — понимаете, там внутри нельзя курить, нужно выходить на воздух, — по дороге говорил с теми и с этими, вернулся, сел за стол, тут ко мне подошел аккордеонист, и мы обсудили, что играть и какие танцы будут. Потом я еще с кем-то разговаривал, наверное, на все про все ушло полчаса, черт его знает.

— И за все это время вы ее не видели?

— Нет. Когда все поняли, что ее нет, праздник был безнадежно испорчен. Все смотрели на меня, словно это я виноват.

— Как вы думаете, что случилось?

— Я везде искал ее. Говорил со всеми ее друзьями и родственниками. Никто не знает ни черта, по крайней мере, они мне так говорят.

— Думаете, врут?

— Ну где-то же она должна быть!

— Вы знали, что она оставила записку?

— Нет. Какую такую записку? О чем вы?

— Она прицепила бумажку к этому, как его, дереву для записок или что-то в этом роде. С таким вот содержанием: «Он чудовище, что я наделала!» Вы знаете, о чем она?

— Он чудовище, — повторил Вигго. — О чем это она?

— Ну, я подумал, это она о вас.

— Обо мне? — Вигго вскочил и начал нервно ходить из угла в угол. — Я никогда не делал ей ничего плохого! Никогда. Это не я. Этого не может быть.

— Она угнала машину и бросила ее на улице Гардастрайти. Это вам что-нибудь говорит?

— У нее там никого нет. Вы будете объявлять ее в розыск?

— Пока нет — родители хотят дать ей время, может, так вернется.

— А если нет?

— Тогда посмотрим.

Эрленд замялся. Как бы это ему сказать?

— Я-то думал, она выйдет с вами на связь. Ну, скажет, что с ней все в порядке.

— Постойте-ка! Вы что, намекаете, что это все моя вина и она потому не хочет со мной говорить, что я сделал что-то не то? Черт побери, это прямо фильм ужасов какой-то! Вы себе представить не можете, какими глазами на меня смотрели коллеги по работе в понедельник! Все мои коллеги были на свадьбе, включая босса! Вы думаете, это я виноват? Какого хера, я хотел бы знать! Что за черт! Все думают, что это я.

— М-да, что и говорить, женщины, они такие, — сказал Эрленд, вставая. — Контроль качества при их изготовлении явно хромает.

Когда Эрленд вернулся в офис, его застал телефонный звонок. Эрленд сразу узнал голос, хотя не слышал его уже довольно давно, — такой же мощный, ясный и четкий, как прежде, несмотря на годы. Как же, Марион Брим, собственной персоной! Они с Эрлендом знакомы уже тридцать лет, и их общение порой протекает довольно бурно.

— Я снова в городе, — донеслось из трубки, — ты же знаешь, по выходным я на хуторе, а туда новости не доходят. Вот только сейчас принесли газету.

— Ты про Хольберга?

— Ты уже смотрел, у нас что-нибудь на него есть?

— Сигурд Оли обещал посмотреть базу в компьютере и о результатах покамест не докладывал. А ты о чем?

— Думаю, в компьютере на него может ничего и не быть. Старые дела, не исключено, что их выбросили на помойку. Вроде же есть закон, через сколько-то лет мы уничтожаем архивы. Или нет?

— На что это ты намекаешь?

— А на то, что наш друг Хольберг, как бы это повежливее сказать, образцовым гражданином не был.

— В каком смысле?

— Есть подозрения, что он насильник.

— Подозрения?

— Его обвинили в изнасиловании, но не осудили. В 1963 году. Так что ты поройся в архивах, пока их не выкинули.

— Кто подал жалобу?

— Женщина по имени Кольбрун. Она жила…

— В Кевлавике?

— Да, а откуда ты знаешь?

— Мы в столе у Хольберга нашли фотографию. Такое впечатление, что ее там прятали, специально. На снимке — могила девочки по имени Ауд, что за кладбище, пока не знаем. Я пообщался с одним из этих призраков из Комитета по статистике, и мы нашли Кольбрун — на свидетельстве о смерти девочки, она ее мать. Ее тоже нет в живых.