Арнальдур Индридасон – Девочка у моста (страница 30)

– То есть вы рассматриваете версию об убийстве? – спросил дедушка Данни, провожая Марту до двери.

– У нас пока нет общей картины, – ответила Марта, стараясь не наболтать лишнего. – Однако не подлежит сомнению, что из-за своей наркозависимости Данни нажила себе врагов.

– Врагов, которые имеют отношение к ее смерти?

– Не знаю. Возможно и нет. В любом случае, полагаю, что и вы хотите знать, какие события привели к гибели вашей внучки и связаны ли эти события с наркоторговлей или с чем-либо иным.

– Мы хотим только, чтобы эта история поскорее закончилась, – ответил мужчина, – чтобы она закончилась раз и навсегда и чтобы вы перестали донимать нас вопросами, на которые мы не в состоянии ответить.

32

Детская была просторная, и в ней спали они оба: подружка Эйглоу и ее братик Эбби. Он был на несколько лет младше сестры и всюду ходил за ней по пятам. Иногда после школы Эйглоу приходила играть к ним домой. Мама ее подружки относилась к ней с большой симпатией и всегда угощала ее полдником: стаканом молока, хлебом с маслом и печеньем – его у них в доме всегда было вдоволь. В отличие от мамы Эйглоу, мама подружки была домохозяйкой, поэтому у них все всегда лежало на своем месте, а лишь поднявшись к ним на крыльцо, Эйглоу сразу чувствовала расплывающийся по дому аромат стирального порошка. Ей очень нравилось бывать у подружки после школы, тем более что у самой Эйглоу дома никого не было, а сидеть одной ей было скучно. Ее папа вечно ходил по каким-то делам и возвращался домой только под вечер, а мама целый день трудилась на рыбокомбинате и приходила очень поздно, валясь с ног от усталости, поэтому прежде чем ложиться отдыхать, Эйглоу приходилось помогать маме с домашними делами.

Квартира ее подружки находилась на первом этаже нового дома и была обставлена с большим вкусом: на стенах висели картины, а пол был выложен дощечками, которые подружка называла «паркет». Ну или что-то в этом роде. Именно в гостях у подружки Эйглоу впервые попробовала апельсиновый сок и увидела, как в молоке растворяют какао-порошок, чтобы приготовить вкуснейший шоколад.

– Что это у тебя? – спросила мама подружки, заметив веревочку на шее у Эйглоу.

– Ключ от дома, – ответила Эйглоу, демонстрируя ей висящий на веревочке ключ.

– Ключ от дома? Тебя что же, там никто не встречает после школы? – удивилась женщина. Иногда она садилась в кухне с сигаретой между пальцев и мечтательно наблюдала за жизнью, что проходила за окнами ее дома. Годы спустя, когда Эйглоу активно влилась в феминистское движение, она часто вспоминала тоску во взгляде той женщины.

Но это была не единственная причина, по которой она с унынием вспоминала дни, проведенные в доме подружки. Однажды она задержалась у нее допоздна. Стояла зима, и темнота рано опустилась на город. Эйглоу заметила, который час, только когда домой вернулся папа подружки. Уже подоспел ужин, поэтому ее мама поинтересовалась, пойдет ли Эйглоу домой или останется поесть с ними. Она добавила, что будет рада накормить ее. Им всем было невдомек, что Эйглоу не решалась выйти из кухни, потому что очень испугалась. Она боялась вернуться в детскую за своим ранцем. Видения редко ее пугали, но иногда такое случалось.

– Что-то случилось, Эйглоу? – спросила мама подружки.

– Нет, ничего, – ответила та. – Я просто жду.

– Ждешь?.. И чего же ты ждешь?

– Тетеньку, – сказала Эйглоу.

– Какую тетеньку?

– В черном платье.

Женщина перевела взгляд с Эйглоу на своего мужа, который лишь пожал плечами, будто его это не касалось.

– Так какую же тетеньку? – переспросила мама подружки. – Кроме меня, здесь тетенек нет.

– В детской, – промолвила Эйглоу. – В детской есть тетенька в черном платье.

Женщина обратилась к своей дочке:

– Ты видела в детской какую-нибудь тетеньку?

Подружка Эйглоу лишь покачала головой.

Женщина снова посмотрела на мужа:

– С тобой вместе никто не заходил?

Тот тоже покачал головой и поглядел на нее так, будто она задала самый абсурдный вопрос на свете.

– Идем, покажешь мне, – сказала женщина, беря Эйглоу за руку. Та попыталась сопротивляться, потому что ей совсем не хотелось видеть ту тетеньку снова, но подружка мамы решила во что бы то ни стало проверить, в чем там дело, и чуть ли не силком подтащила Эйглоу к детской. Распахнув дверь, она произнесла:

– Что ты выдумываешь, Эйглоу? Здесь никого нет. Видишь, радость моя? Давай-ка бери ранец и беги домой. Твоя мама уже наверняка вся извелась от волнения.

Эйглоу нерешительно ступила в детскую, не осмеливаясь поднять глаза. Обнаружив свой ранец, она схватила его и поскорее вышла из комнаты. Она все еще чувствовала присутствие той тетеньки, что так ясно видела в углу: у нее была сломана шея, и голова как-то нелепо свисала на плечо. Подол ее черного платья был разорван. Похоже, с ней произошел какой-то ужасный несчастный случай. Она пристально смотрела на девочку. С порога детской Эйглоу бросила несмелый взгляд в тот самый угол и с облегчением выдохнула, заметив, что тетеньки там больше нет. Только тогда она начала успокаиваться – до этого у нее было предчувствие, что такое видение не сулит ничего хорошего, поэтому она обрадовалась, когда оно исчезло.

Когда Эйглоу пугалась того, чего остальные не замечали, она обычно обсуждала это с отцом. Именно Энгильберт поощрял ее рассказы о видениях, поскольку считал, что если поделиться с кем-то своими переживаниями, то будет уже не так страшно. С мамой же Эйглоу никогда на такие темы не заговаривала: она чувствовала, что та расстраивается из-за того, что дочка унаследовала экстрасенсорные способности отца. Мама предпочла бы, чтобы Эйглоу была как все остальные дети, без всяких склонностей к оккультизму и общению с призраками. Ей вполне хватало телепатических странностей мужа, а теперь еще и дочка пошла по его стезе. Да и вообще, мама не верила в потусторонний мир и никакого участия в рабочих делах мужа не принимала. «После смерти ничего нет», – то и дело говорила она дочери с прагматичностью человека, который не наделен привилегией проводить дни напролет в глубоких размышлениях о смысле жизни – будь то земной, или загробной. «Не позволяй вводить себя в заблуждение тем, кто полагает иначе. Финал всегда один – могила. А все эти видения – просто плод твоей необузданной фантазии. В этом ты вся в отца. Но лучше бы тебе поскорее с подобными иллюзиями распрощаться».

Совершенно иную позицию занимал Энгильберт. В тот самый вечер, дождавшись, пока мама ляжет спать, Эйглоу полушепотом рассказала ему о явлении женщины в черном. Энгильберта ее повествование воодушевило – это случалось каждый раз, когда он слышал истории, связанные с потусторонним миром. Он попросил дочь дать ему точный адрес того дома и описать, в какую сторону смотрела женщина, что она говорила, были ли какие-то признаки, по которым можно было бы определить, кто она и когда жила. Энгильберт также спросил, не видела ли Эйглоу эту женщину раньше и смогли ли хозяева объяснить ее присутствие в их доме. Эйглоу ответила, что они ей просто не поверили.

Она сильно переживала из-за этого видения, поскольку восприняла его как дурной знак. Таковым он и оказался: три недели спустя Эйглоу вернулась из школы в слезах. Энгильберт, как это ни странно, находился дома. От него пахло спиртным, а во взгляде зияла пустота, как когда он возвращался после своих пьяных загулов. С Эйглоу, однако, Энгильберт себе грубостей не позволял, даже когда был в подпитии. Вот и теперь он присел рядом с ней и поинтересовался, почему она плачет.

– С братом моей подружки случилось несчастье, – всхлипнула Эйглоу.

– Да что ты говоришь?!

– Его сбила машина, прямо перед домом.

– Бедный мальчуган! Он сильно пострадал?

– Сегодня утром его сестра не пришла в школу, и… и я… учитель сказал, что произошла страшная трагедия.

– Как это печально…

– Он сказал, что нам нужно молиться за семью.

– Так мы и поступим, доченька. Будем молиться за всю их семью. Ну а как состояние мальчика? У него тяжелые травмы?

Эйглоу снова дала волю слезам:

– Он умер в больнице, – сквозь рыдания проговорила она. – Умер… Эбби умер.

33

Конрауд смотрел на дождь за стеклом и с суровым видом, не перебивая, слушал Эйглоу. Она рассказывала ему о вещах, которым не было весомых доказательств или какого-либо научного обоснования. В эти вещи верило крайне мало людей – большинство считало их суевериями, совпадениями, а то и полным бредом, или того хуже – откровенным зарабатыванием денег на доверчивых людях. Эйглоу не пыталась убедить Конрауда в непоколебимости своих взглядов, а лишь рассказывала ему о несчастном случае с Эбби, как если бы речь шла о любом другом горьком опыте в ее жизни. Прошли десятилетия – уже давно начался новый век, но Эйглоу было по-прежнему тяжело вспоминать те события, что являлись подтверждением сильного впечатления, которое они на нее произвели. Она делилась своими переживаниями с Конраудом с единственной целью поумерить его скептицизм и доказать, что она далеко не сумасшедшая.

Они сидели в холле мэрии Рейкьявика, куда вошли буквально за секунды до того, как свинцовые тучи разверзлись и на город хлынул дождь. Встретиться в мэрии предложила Эйглоу, поскольку ей хотелось взглянуть на проходившую там выставку послевоенных фотографий с видами Рейкьявика с высоты птичьего полета. Именно в те годы город разрастался, и Эйглоу предположила, что и Конрауду будет интересно увидеть сделанные с воздуха снимки, которые изображали равнины, на которых впоследствии выросли районы Хауалейти и Брейдхольт, а также барачные поселки, что англичане и американцы понастроили вокруг Рейкьявика во время Второй мировой войны, – от района Гранди до Этлидааур. Эйглоу и Конрауд переходили от одного снимка к другому, изучая фазы развития города, а потом присели, и Эйглоу продолжила свой рассказ о женщине в черном.