Аркадий Захаров – Глаза Фемиды (страница 62)
«Тобол» и «Невский» стояли на фарватере в ожидании флотилии Хохрякова. На «Невском» обилие военных, но флотских среди них никого. На «Тоболе», пароходе небольшом, белогвардейцев-добровольцев поменьше. Зато среди офицеров есть флотские, обстановку на реке и судне понимающие. Вот эти, флотские, и довели вольнонаемных до бунта постоянными придирками и попытками насадить военно-морскую дисциплину. Кулак и карцер — это еще цветочки. Чуть чего — могут и к борту поставить. По закону военного времени. Короче говоря, довели команду до белого, извиняюсь, красного каления. Забродили буйные головы потомков бурлаков. А это дело опасное.
Ночью на реке дозор задержал двоих местных рыбаков. Несчастные уверяли офицера, что неводили и ночь для этого самое подходящее время. Неводок и рыбешка при них обнаружились. Но лейтенант определил, не сомневаясь: красные лазутчики. И приказал подвести к борту. Мичман засомневался: «Может, не лазутчики?» Но лейтенант обругал его мальчишкой и пообещал за неподчинение пустить в расход за компанию с ними. Рыбаков расстреляли, а водники для себя сделали вывод, что эти и их не пожалеют, если что. Значит, нужно опережать.
Ночью собрались в машинном отделении, за котлом все свободные от вахты и порешили почти единогласно, что если начинать восстание, то нечего и медлить. Капитан и помощник приняли решение команды и подтвердили, что будут со всеми до конца. Да и случай удобный: лейтенант с мичманом напились и дрыхнут, часовые мерзнут на палубе и мечтают согреться. Патроны и ружья добровольцев без присмотра в носовом кубрике. «Невского» на плесе не видно, но может, подойти. Тогда будет поздно. Распределили задачи между собой. Мне поручили проникнуть в носовой кубрик. В валенках Виноградова по железному покрытию палубы мимо часового я проскользнул неслышно и закрылся в кубрике изнутри. Моя задача — не допустить к оружию добровольцев и пропустить своих. Тем временем, другие обезвредили часовых на палубе и у пулеметов. Пулеметчики среди нас отыскались без труда: многие успели пройти германскую. С первыми проблесками зари стали будить добровольцев и провожать их кормовой кубрик, под замок. С офицерами пришлось повозиться, однако и их обезвредили: против пулеметов с одним наганом не попрешь. Но расстреливать у нас никого не стали. Не захотели пачкаться, и без того победили.
Не успели мы поднять пары и отойти от берега, как показался «Невский», за ним «Тюмень». Красную рубаху на нашей мачте там сразу заметили и с ходу выстрелили по пароходу из орудия. Недолет! «Ах, вы так, — рассердился Водопьянов, — получите ответную посылку. К орудию!» Наши морячки-артиллеристы метким выстрелом сбили на «Невском» орудие. От второго снаряда на нем вспыхнул пожар и рванули снаряды боезапаса. Другим выстрелом ему пробили борт ниже ватерлинии, и пароход стал крениться. Тонет — увидели мы. «Тонем!» — догадались вояки на «Невском» и посыпались с борта, как горох из стручка. «Вперед!» — скомандовал Водопьянов и, в горячке боя, вышел из-за тюков с шерстью. И тут же его срезали очередью с «Тюмени». Упал наш Кашлюн, и даже не кашлянул. Ах, ты, зараза! А вот тебе наш подарок! Огонь! Меткого огня из орудия «Тюмень» не стерпела и заспешила наутек. Догонять ее не стали — снаряды кончались. Да и пыл с потерей вожака у нас поостыл. «На соединение с Хохряковым спешить надо», — заявил наш капитан. Все с ним согласились. «По местам — стоять! — последовала команда. — На палубе и в кубриках прибраться! В машине — держать пар на марке! Вперед, самый полный!»
Похоронили Водопьянова на берегу. Документов в его вещах никаких не оказалось. Так я и не знаю, кто он был на самом деле и какая его настоящая фамилия. Но то, что он был настоящим героем — абсолютно точно. Дали на его могиле залп из винтовок, простились без пышных слов. А когда возвратились к пароходу, то увидели на кожухе гребного колеса боцмана, который старательно выводил кистью новое название — «Спартак». Под этим именем пароход проходил еще много лет, пока перед самой войной его не разрезали на утиль».
Темнота сгустилась. Слышно было как на омутах плещется рыба, и где-то далеко на Тобольском тракте гудят машины. Луна еще не взошла или не могла пробиться сквозь некстати наплывшие тучи. Увидев, что бакенщик засобирался, я предложил ему: «Куда Вы по такой темноте? Оставайтесь — в палатке тепло и места хватит. Все равно Вас в избушке никто не ждет. А так — мы посидим, посудачим и Вы мне все до конца расскажете. Зато утром возвращаться не надо — только проснулся и уже на рабочем месте». Уговорил я Шарова и он, на радость мою, не уехал. Непонятная задержка Владимира меня тревожила и оставаться одному не хотелось. А так, все-таки нас двое, если что. Бакенщик, судя по всему, человек бывалый и в беде не бросит. Зарядив ружье сигнальными патронами, я с промежутком в пять минут выстрелил вверх. Красные рассыпчатые звезды с шипением описали каждая свою дугу и угасли не долетев до земли. Больше у меня ракет не было. Оставалось надеяться, что если Владимир недалеко и сигналы заметил, то сумеет сориентироваться.
Между тем, Шаров поддернул повыше на берег лодку, чтобы не болталась на волне от проходящих судов, и вернулся к костру. Беседа вернулась в прежнее русло.
«От белых мы тогда оторвались, но флотилию Хохрякова не настигли, — продолжил Шаров. — На Тюменском рейде, в затоне и на пристанях — ни одного пароходика. Что и как — никто сказать не может. Наконец, узнали, что штаб Красной Гвардии стоит на Подаруевской, в двухэтажном особняке возле берега. Капитан вызвал меня на мостик и предложил сбегать в штаб, узнать обстановку и получить указания: «Ты молодой, шустрый, быстрее тебя никто не сбегает. Давай, одна нога здесь, а другая там. Мы будем стоять у берега выше водокачки». Сказано — сделано.
Взял я винтовку и сбежал по трапу. На улицах тишина, все как повымерло. Тюменские мещане залегли перед переменой власти. Ставни на окнах домов на железные засовы закрыты, ворота и калитки — на прочные запоры. А во дворах — собаки со сворок спущены. Жуть. Похоже, что красные город покинули. А спросить толком не у кого. С трудом отыскал я Подаруевскую и нужный дом. Но ни часового у входа, ни людей в комнатах не обнаружилось. Только мятые бумаги, окурки и опрокинутая мебель. Поставил я винтовку в угол и пошел по комнатам, посмотреть, нет ли кого. Вижу — на стене висит телефон и трубка блестящая.
В трюме, в темноте, духоте и вони, арестанты должны были весь путь стоять, так как ни нар, ни лавок внутри не оказалось. Кто не выдерживал, садились на слани, поверх которых на целый фут — вода. Через час такого отдыха, затекали мышцы спины и переставали слушаться ноги. С трудом разгибались и поднимались с помощью товарищей, некоторые уже не смогли подняться совсем. К тому же, вода в трюме непрестанно прибывала и никто из палубной команды или охраны не собирался ее откачивать. Пока старая калоша стояла у берега порожней, она еще могла кое-как на воде держаться, за счет плавучести деревянного корпуса, но когда ее загрузили и она осела, вода пошла внутрь через многочисленные течи в бортах. Те, что удалось обнаружить в потемках, заключенные пытались заделать, не жалея своей одежонки. Но бесполезно — вода не переставала прибывать. Пробовали стучать в крышку люка и взывать о помощи, но в ответ прозвучали выстрелы. Несколько пуль пробили прелые доски и попали в стучавших. Последняя надежда рухнула: все, нам не спастись, все мы смертники. И эта баржа — баржа смерти, станет нашей общей могилой. Были такие, что вспомнили Бога и молились, некоторые сходили с ума, хохотали, плакали. Перед лицом смерти все ведут себя по-разному, и сущность каждого обнажается. Не скажу, что я проявился храбрецом, но был я мальчишкой, а молодость бесстрашна. И вспоминались и поддерживали слова Водопьянова: «Безвыходных положений не бывает. Главное — не унывать и сопротивляться. И тогда победа…»