Аркадий Захаров – Глаза Фемиды (страница 22)
Ревизор сдержал свое слово: история с Колонтайцем стала достоянием широкой гласности и в устах народа приобрела неисчислимые и удивительные подробности, вроде того, что начальник милиции по пьяни бегал вокруг райкома в трусах, а Колонтаец его задержал, за что угодил в психушку: только дурак может мешать начальнику милиции. Но главное, то, что красный партизан не растратил высоких связей среди ветеранов партии, которые организовали разбирательство, в результате которого главврача сняли, Ермакова перевели служить на Север, а Колонтайца из психолечебницы выпустили, старательно забыв снять с учета и отменить диагноз: «параноидальное развитие личности — навязчивая идея». На прежней работе, кадровик небрежно протянул ему трудовую книжку: «Вы уволены по непригодности. Сами понимаете, что мы не можем оставить Вас ни в какой должности».
Колонтаец оказался опять один в чужом и враждебном мире: без жилья, без работы, без семьи и даже без друзей, которые стали его чураться. Со всем этим у Миронова возникла неразрешимая проблема: кто же решится принять на работу параноика с навязчивой идеей грабить? Хорошо еще, что в оргнаборе оказались неразборчивы и приняли в Неганскую экспедицию геодезистом: в тайге банков нет. На тяжелой работе стал забываться и оттаивать Колонтаец. Его заприметил начальник, и снова забрезжила на его жизненном горизонте звездочка надежды на удачу. Но разгореться так и не успела.
В поселке Нега произошла цепь загадочных преступлений, венцом которых стала пропажа кассира экспедиции вместе со всей ее месячной зарплатой, по пути из банка. На расследование был направлен тот самый капитан милиции Ермаков, который среди работников экспедиции сразу опознал Колонтайца и наметил его в разработку, как одного из подозреваемых.
Тринадцатого августа он вызвал Колонтайца на допрос и долго мытарил, все выспрашивая про ограбление магазина, колхозной зверофермы и пропажу винтовки. Колонтаец, конечно, догадывался, что все усилия Ермакова пришить ему дело — дохлый номер, но все-же насторожился и испугался основательно: пребывание в психушке еще не забылось. А когда ровно через тринадцать дней загадочно исчезла вся касса экспедиции, Колонтаец разволновался уже не на шутку: психушка, а то и хуже, снова замаячила — из всей команды вербованных он единственный носил ореол грабителя банков. Значит, если кому и шить ограбление кассира — то только ему и никому больше. А в справедливость Миронов давно уже перестал верить — не мальчик. Сидеть же в камере даже предварительного заключения, для подследственных, Антону не улыбалось. Ведь она так и называется — предварительного, что заранее предполагает последующую окончательную посадку в нее заключенного.
Прав ты или не прав перед законом — никто особо разбираться не будет: советская милиция не ошибается. И точка. Если попал под следствие, получил обвинительное заключение — значит, никакой адвокат тебе не поможет.
И Миронов Антон Аркадьевич, по кличке Колонтаец, пришел к выводу, что самое благоразумное при его репутации, пока не поздно, — уехать от греха подальше под предлогом уклонения от алиментов. И уволился из экспедиции.
В добром расположении духа, с трудовой книжкой в кармане, рюкзаком на спине и гитарой на груди пошел он на пристань к пароходу.
Потому как еще не знал, что Ермаков отправил телеграмму с требованием задержать Миронова и снять с парохода в Сургуте.
По данной на всякий случай телеграмме начинающего оперуполномоченного Ермакова, Колонтайца сняли с парохода на пристани Сургут и, не объясняя причин задержания, препроводили «в холодную». Именно в «холодную», поскольку в царские времена Сургут, изначально возведенный казаками-первопроходцами как городострог на торговом пути, после ликвидации за ненадобностью государевой таможни, во избежание упадка и вымирания, был определен как место ссылки исключительно политических, для которых тюрьма считалась излишеством. Последний сургутский становой пристав вообще не видел в ней надобности, из-за отсутствия нуждающегося в ней контингента и собирался ликвидировать. Весь Север тюрьма, да еще какая. А для весьма редких уголовных и пьяных буянов хватало и обычного амбара приспособленного под «каталажку». (Слово это сохранилось в арестантском лексиконе со времен еще парусного флота, на котором существовал порядок забуянивших или проштафившихся матросов выдерживать до прихода в чувства в «такелажке» — кладовой для парусов и канатов). По этой самой причине Сургут накануне революции обходился без тюрьмы. Пришедшие на смену самодержавию, совдепы не изменили традиции амбарного содержания арестантов, оставив ту же каталажку, но уже переоснастив ее в соответствии с требованиями времени и политической обстановки трехэтажными нарами из теса.
В зависимости от требований момента и времени года, каталажка то наполнялась, то опоражнивалась, но большей частью — пустовала из-за отсутствия постояльцев и миролюбивого характера населения. Поэтому милицейское начальство даже и не задумывалось о строительстве новой «камеры предварительного заключения» — чтобы без острой надобности не тревожить Управление и не привлекать к себе вышестоящего внимания.
В эту самую вонючую «каталажку» и впихнули Колонтайца после задержания без предъявления каких-либо обвинений, пообещав по приезду Ермакова разобраться.
Мудрый начальник райотдела милиции майор Рыбаков, поднаторевший в «психотехнике», в другие времена не озаботился бы задержанием проезжающего, а позволил ему проследовать до Самарово — территории смежного райотдела, где и оперативников, благодаря близости окружного начальства побольше и камера предварительного заключения капитальнее обустроена. Продублировал бы радиограмму в округ — и дело с концом. С парохода куда он денется.
Но обстоятельства сложились так, что майор Рыбаков не мог себе позволить даже слегка расслабиться — над ним самим нависла угроза.
Беда пришла нежданно и откуда не ждали — со стороны госбезопасности. Дело в том, что на территории Сургута с недавних пор проживал Спецпоселенец, состоявший под неустанным надзором оперуполномоченного госбезопасности по району — лейтенанта Охотникова. Поднадзорный Николай Николаевич Захаров жил одиноко, нигде не работал и ни с кем не пытался общаться, испытывая затруднения, не столько из-за ограничений со стороны надзирающих органов, сколько вследствие собственного слабого умения изъясняться по-русски. Секрет в том, что несмотря на вполне русское имя и фамилию, носитель их был самым настоящим греком из Афин Никосом Захариадисом, генеральным секретарем компартии Греции. Точнее, бывшим генеральным секретарем, который на свою беду усомнился в правильности международной политики проводимой ЦК КПСС и позволил себе иметь по этому поводу свое мнение.
Мнение иметь никому не возбраняется — другое дело его высказывать. Это, сами понимаете, чревато… А Захариадис высказался не к месту. В ЦК КПСС его высказывание по достоинству оценили и сделали оргвыводы. Не для того Кремль подкармливал «братские» компартии на деньги самоотверженного советского народа, чтобы их лидеры имели мнения отличные от официальной линии КПСС. Руку кормящего — да не кусают. Чтобы напомнить Захариадису эту истину, второй раз высказаться представителя братской компартии пригласили уже в Москву, на Политбюро. Окрыленный вниманием старших братьев, Никос поспешил из солнечных Афин в хмурую туманную Москву. И навсегда исчез с политической сцены. Зато в сумрачном Сургуте появился Николай Николаевич Захаров, определенный до конца жизни под надзор КГБ. Проживал Захариадис одиноко, серо, скучно, в контакты ни с кем не вступал. Чем вгонял в тоску лейтенанта КГБ Охотникова, незадолго до этого повышенного в звании и переведенного в порядке поощрения из Гыданской тундры, где он отличился в операции по пресечению идеологической диверсии империалистических разведок, которые с северных территорий США и Канады воздушными шарами через Северный полюс направляли в Советское Заполярье пачки листовок подрывного содержания. А чтобы привлечь к ним внимание неохочих до пустого чтения аборигенов тундры, оборотная сторона прокламации была оформлена в виде сторублевой купюры с портретом Ленина. Дореформенная сторублевка, размером с половину тетрадного листа с подрывным текстом на обороте, разлетелась по тундрам и не всей массой затерялась в бескрайних просторах.
Часть прокламаций попала-таки в руки кочевников-ненцев, которые не утруждая себя ее прочтением, свернули хрустящие бумажки текстом внутрь, а портретом Ленина наружу, и повезли их на оленях и собаках на фактории и в поселки для обмена на необходимые товары. В основном, водку и спирт. И неудачно. Непонятливые рыбкооповские продавцы отказались принимать односторонние сторублевки, и утверждали, что ни водки, ни спирта до открытия навигации и первого парохода не предвидится, а за настоящие деньги есть одеколон «Красный мак», чем настолько огорчили аборигенов, что вынудили их пожаловаться на произвол советской и партийной власти района.
Власть от случившегося пришла в полнейший ужас и немедленно доложила в округ и органы. На вопль о помощи против диверсантов из округа прислали бригаду лекторов, которым вменили чтение по стойбищам лекций о происках империалистических разведок, посягающих на сокровища Гыданской тундры. Госбезопасность же откомандировала в тундру младшего лейтенанта Охотникова, который еще недавно окончил ветеринарный техникум, слыл примерным комсомольцем, умел прививать оленей и знал жизнь тундровиков. Чем и оказался привлекателен для кадрового управления КГБ.