Аркадий Ваксберг – Загадка и магия Лили Брик (страница 66)

Кремль вообще привечал тогда именитых и считавшихся, по советским критериям, прогрессивными писателей и деятелей культуры Европы, Азии и Америки, рассчитывая на их моральную поддержку в уже начавшейся «холодной войне». Арагоны были для этой цели весьма подходящими кандидатами. В сентябре 1947 года Сталин решил развлечь население помпезным празднованием не совсем обычного, по советским опять же меркам, юбилея: 800-летие Москвы. На торжества были при-тлашены и западные знаменитости — Арагон был среди них одной из ярчайших звезд. Его поселили на этот раз не в привычном ему «Метрополе», а в «Национале»: эта гостиница считалась чуть выше рангом. Хотя бы уже потому, что располагалась прямо напротив Кремля. Здесь ему и отвели номер «люкс» с балконом и с видом на Манежную площадь, на кремлевские стены и башни. По соседству разместился живой классик американской литературы Джон Стейнбек, тоже откликнувшийся вместе с супругой на любезное приглашение Союза советских писателей.

Какая-то сила (точнее сказать — интуиция) призвала Лилю воздержаться от посещения семьи ближайших родственников, бросивших якорь в столь знакомом им отеле, который стал гнездом «подозрительных» иностранцев, — подозрительных, несмотря на всю их прогрессивность. Любой советский гражданин чувствовал себя там до отчаяния неуютно. Арагон хотел позвать Лилю и Катаняна на ужин в ресторан «Националя», но передумал.

Ужинали только две пары: Арагоны и Стейнбеки. Опрометчиво заняв приглянувшийся им столик в укромном углу почти пустого ресторана, они вынуждены были подчиниться приторно мягкому нажиму метрдотеля и пересесть за «более удобный стол» — у окна, с действительно прекрасным видом на празднично иллюминированную площадь. По соседству с ними за столом на четверых сидела — с постными лицами и словно застывшая в напряжении — пара, которая почти не притронулась к стоявшей на столе символической еде. За весь вечер «он и она» обменялась шепотом разве что двумя-тремя фразами. Переглянувшись, французский и американский писатель безмолвно поняли друг друга. Позволив себе весьма пафосно поговорить о красотах Москвы и вкусностях русской кухни, они быстро свернули ужин. Успев забежать к Лиле, Арагон и Эльза не захотели остаться в четырех степах, а «вытащили» ее на прогулку, в праздничный уличный шум, благо погода стояла отменная.

«Не унывай, Лиличка», — обняв, прошептала ей Эльза, прощаясь. Так и не объяснила, чем был вызван этот ее жест.

Плотная лубянская слежка за своими «фаворитами» не мешала, однако, Кремлю возлагать на них большие надежды. Причем надежды эти были отнюдь не призрачными. И в сорок шестом, когда кремлевский гнев обрушился на Анну Ахматову и Михаила Зощенко, и в сорок восьмом, когда по указанию Сталина его правая рука Андрей Жданов издевался над Сергеем Эйзенштейном и Дмитрием Шостаковичем, Всеволодом Пудовкиным и Сергеем Прокофьевым, глумился над генетиками и восхвалял «народного академика» Трофима Лысенко, когда вся советская пресса истерически клеймила «низ копоклонство перед Западом», Арагон — у себя дома, в недосягаемой и благополучной Франции, — был страстным пропагандистом этой кампании, полагая, как видно, что исполняет таким образом свой партийный долг. Раз партийный, значит, и нравственный — у коммунистов ведь эти понятия не расходились друг с другом.

Арагон был слишком умным и тонким человеком, чтобы без чьей-либо подсказки, тем более без подсказки товарища Жданова, разобраться в музыке Шостаковича и фильмах Эйзенштейна, отличить «шедевры» корифеев «соцреализма» от работ подлинных художников. Но он был еще и членом совершенно независимой и свободной французской компартии и поступал так, как положено: ведь свобода, по марксистско-ленинской доктрине, — это «осознанная необходимость».

К тому же рядом была Эльза, а у Эльзы в Москве жила сестра Лиля. Поэтому свое понимание искусства Арагон мог оставить лишь для себя самого и для узкого семейного круга, а публично выражать лишь то, что приказано. Дисциплинированный член братской компартии не должен был сам разбираться в творчестве всяких там Сезаннов и Матиссов: товарищ Жданов уже сделал это и за него, и еще за многих других.

Идеологии и физиологии нелегко было быть в ладу друг с другом. Совмещать несовместимое — просто невыносимо. Но и выхода не было, раз уж взялся за гуж… «Арагоша потерял в Москве семь кило, — сообщала Эльза сестре после очередного посещения столицы столиц, — а я постарела на семь лет. Если не на десять». Письму с этим горьким признанием тоже не нашлось места в русском издании переписки.

Московские товарищи ничего не знали (и знать не хотели), как реагируют на «промывание мозгов» душа и тело знатного французского коммуниста — важно было лишь то, что он говорил (вслух) и писал (для всеобщего чтения). В Кремле оценили дисциплинированность Арагона и Эльзы — положение Лили несомненно упрочилось. Это стало особенно очевидным после очередного приезда Арагонов в Москву, когда на них возлагалась отнюдь не иллюзорная миссия: участвовать в созыве международного конгресса писателей (определенного, разумеется, направления) и в создании движения «сторонников мира».

Александр Фадеев — вождь советской литературы, лукавый царедворец, который ничего никогда не делал без особого расчета, — еще с сорок пятого года начал восстанавливать свои отношения с Лилей, сопроводив подаренный ей экземпляр своего романа «Молодая гвардия» такой льстивой надписью: «Милой Лиле на память — добрую, добрую, — если возможно». Это «если возможно» является свидетельством его хорошей памяти: и он не забыл, а уж Лиля тем более, какую роль этот яростный рапповец играл в борьбе с Маяковским в последние годы его жизни.

Теперь он вовсю заигрывал с Арагоном, на которого в Кремле делали крупную ставку: конец сороковых — не середина тридцатых, когда ядовитый соблазн «великого социального эксперимента» манил в Москву Роллана, Жида, Фейхтвангера… Была реальная опасность, что сталинских апологетов в среде западной интеллигенции может и поубавиться, даже после того, как войска генералиссимуса вошли в низвергнутый Берлин. Важную роль в этой целенаправленной акции стал играть сталинский любимец Константин Симонов, поэт, прозаик и драматург, фронтовой журналист и автор стихов, которые знал тогда наизусть едва ли не каждый солдат: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». Но Сталин любил его не за них — за другие: «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас? Мы это чувствуем, мы это знаем. Не мать, не сына — в этот трудный час тебя мы самым первым вспоминаем».

После войны Симонов вошел в руководство Союза писателей и обрел большую силу. В отличие от Фадеева, а тем паче от других своих коллег по писательской директории он был действительно талантливым литератором, живым, эмоциональным, не задушенным еще окончательно атмосферой парткабинетов. Часто бывая во Франции, он неизменно встречался с Арагонами, умело «обрабатывал» их в нужном Кремлю направлении и охотно подхватил идею Эльзы создать фильм о «советско-французском братстве» во время войны. Так началась работа над фильмом «Нормандия — Неман», где в авторском коллективе объединились Эльза Триоле, Константин Симонов и Шарль Спаак.

Благодаря этой работе, Эльза стала еще чаще бывать в Москве. Кроме того, почти ни один визит в Москву французских писателей, художников, кинематографистов, музыкантов, актеров из среды левой интеллигенции (другие просто не ездили) не обходился без их посещения Лили: все они получали рекомендательные письма от Эльзы и Арагона, и всех Лиля с удовольствием привечала. Советские власти нисколько не мешали этим контактам — они входили в программу фасадного демократизма системы. А соответствующие службы извлекали из этих дружеских встреч еще и особую выгоду: вряд ли есть сомнение в том, что не только гостиничный номер и столик в гостиничном ресторане, но и гостеприимный дом Лили и Катаняна были оснащены соответствующей аппаратурой — самой лучшей, какой эти службы тогда располагали.

В Париже Арагоны не могли пользоваться «закрытыми распределителями», хотя бы из-за отсутствия таковых, поэтому делили со всеми французами тяготы послевоенной жизни. Лиля отправляла им продукты в обычных почтовых посылках: крупу, сахар, консервы, кофе, чай. Советские власти это не запрещали — возможно, даже поощряли в пропагандистских целях: слыханное ли дело — не Париж кормит Москву, а совсем наоборот! Кое-что из продуктов (главным образом шоколад), как свидетельствует Василий Катанян-младший, воровали французские таможенники. Было что воровать, но Эльза на воровство не жаловалась, совсем наоборот: «шоколад доходит в прекрасном виде! Печенье очень вкусное — московские хлебцы. А какая белуга! А осетрина!» Не только у Эльзы потекли бы слюнки…

Оказия все же была надежней, чем почта. Не считал зазорным оказать услугу голодающим Арагонам и такой советский вельможа, как правдистский журналист и цекистский служака Юрий Жуков («Тов. Жуков — ангел!» — потеряв все пристойные ориентиры, восторгалась Лиля в письме к сестре): с ним отправились в Париж «2 кило сахара, 3 пакета кофе (замечательного), ¹/₂ кило икры, 2 бутылки водки…». Продукты в Москве еще распределялись по карточкам, правда, работали и коммерческие магазины — по ценам, тоже «коммерческим».