Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 7)
Так как, по всей вероятности, я вынужден буду оставаться здесь еще некоторое время — такие политические процессы, к сожалению, обычно тянутся очень долго, — я был бы вам очень благодарен, если бы вы прислали мне кое-какие вышедшие за последние годы новые книги по истории Болгарии, об участии Болгарии в балканской и мировой войнах и об экономическом и политическом положении Болгарии… Надеюсь, что мне разрешат получать эти исторические, научные и экономические книги на болгарском языке и что мне их передадут…
…Мне очень тяжело, что до сих пор я, к сожалению, не могу знать определенно, что стало с Любой. Она тяжело заболела еще в 1930 году и не смогла добиться никакого улучшения. Последним известием, полученным накануне моего ареста, было то, что я должен был подготовиться к ее скорой кончине. Вероятнее всего, это уже произошло. Во всяком случае, я потерял мою незаменимую подругу жизни фактически в такой момент, когда она мне особенно нужна! Вы хорошо знаете, что для меня означает эта потеря. Это самый большой удар за всю мою жизнь.
Пишите мне, пожалуйста, чаще!
ВСЕГДА ВМЕСТЕ
Любы к тому времени уже не было в живых, но Димитров об этом еще не знал. Он понимал только, что ее положение безнадежно, и готовил себя к самому худшему. В полутемной, сырой камере, оторвавшись от книг, от тетрадки с рабочими записями, которые помогали ему вести поединок со следователем Фогтом, Димитров возвращался мысленно к кажущимся уже бесконечно далекими годам их молодости.
Что связало их? Сначала — чувство, а потом — общие интересы, общее дело, которому они готовы были посвятить свою жизнь? Или сначала они нашли друг в друге товарища по борьбе, и уж потом пришла любовь? Сам Димитров не мог ответить на эти вопросы. Да и Люба вряд ли смогла бы…
Все у них с Любой было общим: и работа, и интересы, и радости, и тревоги. В конце концов даже и язык… Сначала было трудно: Любе не всегда удавалось точно, с той глубиной, с какой она думала, выразить по-болгарски свою мысль; а языка Любы, как ни казался он понятным и близким, Димитров не знал. Ведь Люба была не болгаркой, а сербкой, и звали ее, собственно, не Люба, а Любица. Любица Ивошевич.
Он встретил ее в софийском рабочем клубе: незнакомая девушка горячо спорила о чем-то с обступившими ее рабочими. Димитрова поразила та страсть, с которой она говорила, — видно было, что для нее это не просто слова, а выношенное, выстраданное. Иностранный акцент, ошибки и неточности не портили речь, наоборот, делали ее еще более живой и естественной. И это прелестное, открытое лицо, волосы редкой красоты: совсем не по-болгарски они уложены в тугой узел на затылке и перевиты лентой.
А потом Люба читала свои стихи: они показались Димитрову прекрасными.
Много лет спустя, когда ее стихи случайно попались ему на глаза в югославском журнале, Димитров написал своей Любе такие восторженные строки: «С истинным наслаждением прочитал три твоих стихотворения… В тебе счастливо сочетаются поэт и революционер, поэзия и жизнь, сильное и глубокое поэтическое чувство и жизненный опыт…»
Вскоре они стали неразлучны: болгарский наборщик и сербская портниха, бежавшая со своей родины, чтобы не угодить в тюрьму. Болгария стала ее вторым домом: здесь нашла она товарищей, работу, место в строю тех, кто боролся за свободу. Здесь нашла она и любовь…
— Тебя не пугает, что Люба не болгарка? — осторожно спросила мама, когда Георгий сообщил о своей скорой женитьбе.
— Ну что ты!.. — горячо возразил он. — Мы так хорошо понимаем друг друга! Болгар всегда натравливали на сербов, сербов — на болгар. А ведь наши народы — соседи и братья, враждовать им не из-за чего. Пусть дерутся между собой капиталисты, а мы с Любой будем бороться против них. И против сербских, и против болгарских…
…Четверть века они были вместе. В рядах манифестантов. Среди бастующих. На баррикадах. В подполье. В эмиграции. На краю смерти. И в тесной московской квартире, где не могли вместиться все их друзья-коммунисты из разных стран, так любившие заглянуть на огонек в этот гостеприимный дом.
За несколько дней до того, как он последний раз уезжал из Москвы, Люба, уже совсем больная, получила письмо от Клары Цеткин. «В моем старом сердце, — писала эта замечательная революционерка, — Вам принадлежит большое место… Я несколько раз виделась с Вашим мужем, эти встречи успокаивали и радовали меня в связи с мыслями о будущем. Настоящее нелегко, но все же я твердо верю в будущее. История с нами, и пока есть такие люди, как Димитров и Вы, история работает не напрасно».
Люба сказала тогда, что это письмо вернуло ей немножко здоровья.
Магдалене Барымовой
Моя милая, дорогая сестра!
С болью узнал о приговоре по делу Любчо. Можно предполагать, что большую, если не решающую, роль при вынесении этого тяжелого приговора сыграло то обстоятельство что он является моим племянником. Но тут, к сожалению, ничего нельзя сделать. Не следует забывать, что в истории человечества лучшие люди часто проходили через тюрьмы. Это тем более относится к нашему времени, ибо мы переживаем особенно бурную и непостоянную переходную эпоху. Борьба за великие идеи никогда не проходила без жертв… Так было с Галилеем, Джордано Бруно, Гусом, Коперником, Томасом Мюнцером и с множеством людей науки и политики; так было во время буржуазных революций и различных освободительных движений и особенно во время русской Октябрьской революции; так обстоит дело и теперь с коммунистами!
Главное теперь заключается в том, чтобы сохранить здоровье Любчо и чтобы он сам сумел прилежно и разумно использовать время для учебы (чтения, изучения, размышлений!). Он должен взять пример с меня: несмотря на то, что мне 51 год и для меня создан в тюрьме чрезвычайно тяжелый режим, я использую малейшую возможность для того, чтобы учиться и учиться. Ты должна передать ему это от моего имени. Передай ему также мой сердечный привет. И смелость, смелость и еще раз смелость! Гёте говорил: «Богатство потерять — немного потерять, честь потерять — много потерять, мужество потерять — всё потерять!»
…Моя самая большая просьба к тебе и к Лене: позаботьтесь о том, чтобы найти и собрать все стихотворения Любы, опубликованные в разное время, а также неизданные, и издать сборник ее стихов, Это будет лучшим памятником нашей незабываемой Любе и некоторым утешением мне за то горе, которое я пережил…
Как революционер, милая моя сестра, я переношу все смело и до последнего дыхания не утрачу своего мужества; но как человек я глубоко и постоянно страдаю в связи с этим чрезвычайно тяжелым ударом в моей жизни…
…Мне, наконец, вручен обвинительный акт. Должен честно сказать, что вопреки всем противоречивым предположениям
Сердечный привет всем домашним!
Прежде всего — моей героической маме и тебе.
Я как лев в клетке, как но не может летать)..
птица, которая имеет крылья,
ПОЕДИНОК ПРОДОЛЖАЕТСЯ
— Итак, обвинительный акт вы получили, — сказал Фогт. Каждый допрос он начинал словом «итак», И на этот раз не изменил своей привычке. Только держался особо торжественно и надменно. Присмотревшись, Димитров увидел на орденской колодке, приколотой к лацкану его мундира, новую ленточку.
Празднуют!.. Ликуют!.. Не слишком ли рано?
— Да, то, что вы называете обвинительным актом, я получил.
Фогт сделал вид, будто он не заметил иронии арестанта.
— Ну и что скажете по поводу неопровержимых доказательств вашей вины, которые там содержатся?
— Скажу то же, что и раньше: все это вздор, в чем вы и сами едва ли сомневаетесь.
Фогт поерзал в кресле:
— Моя беспристрастность и неподкупность известны. Эти качества не раз отмечены правительственными наградами. — Он покосился на орденскую планку. — Так что вы зря… Дело ваше: можете оскорблять следователя сколько вам угодно. Но держаться столь вызывающе на суде я вам не рекомендую, потому что…
Димитров перебил его:
— Ваша доброта, господин Фогт, вошла в пословицу. Почему же она помешала вам исполнить свою прямую служебную обязанность?
— То есть?
— Речь идет о ходатайствах обвиняемого Димитрова, которые вы отклонили. Я заявляю их снова.
Фогт обмакнул перо в роскошную серебряную чернильницу, которой он не уставал любоваться вот уже более двадцати лет.
— Пожалуйста, заявляйте, — вяло сказал он.
Бесполезно? Конечно! Димитров отлично понимал, что ни Фогт, ни его хозяева отнюдь не заинтересованы в истине, что их задача совсем другая: любым путем убедить свой народ и весь мир в подлинности той версии, которую они сочинили.
Но что с того?!. Не может же он молчать и покорно ждать расправы. Как бы ни сложилась его личная судьба, есть еще общественный долг, который он обязан исполнить.
Еще за минуту до того, как его арестовали по обвинению в поджоге рейхстага, он и подумать не мог, что будет вынужден защищаться от такого чудовищного обвинения. Но вообще-то ведь он был готов к любым провокациям, аресту, суду, даже к еще худшему — безвестной гибели где-нибудь в полицейском подземелье или просто выстрелу из-за угла.