Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 27)
Миновав красноармейский пост, Димитров поднялся по лестнице, которая вела к кабинету Владимира Ильича, и вошел в приемную. Секретарь, молодая женщина с очень приветливой улыбкой, попросила его подождать: до срока, назначенного Лениным, осталось еще пятнадцать минут.
…Начали бить настенные часы, и дверь, ведущая в кабинет, тотчас же распахнулась. Ленин сам вышел в приемную, чтобы пригласить болгарского друга.
— Большой вам привет, Владимир Ильич, от болгарских рабочих… — Это были первые слова, которые произнес Димитров.
Ленин крепко стиснул его руку:
— Спасибо, товарищ… Ваш народ я знаю, хороший, храбрый народ… Очень рад встрече с вами.
И сразу стало легко, напряжение от ожидания этой встречи пропало, и показалось, что он и Ленин знакомы давным-давно.
Кабинет Ленина представлял собой небольшую, просто обставленную комнату, в которой, кроме широкого стола, загроможденного книгами и бумагами, кресла, нескольких стульев и одной-двух картин, не было ничего другого. На стене висела еще карта Советской России, утыканная флажками и испещренная карандашными стрелочками.
Сидя в глубоком кожаном кресле, Ленин внимательно разглядывал Димитрова.
— Значит, это вы угодили на лодке к румынам? — прищурившись, улыбнулся Ленин. — Отчаянно вы тогда поступили, ничего не скажешь. На лодке — через море! Смело, очень смело… Молодцы…
И тут же заговорил о том, что его волновало: о положении в Болгарии, об условиях, в которых живет и борется болгарский рабочий класс. Ленин сказал всего несколько слов, а Димитрову невольно подумалось: «Как хорошо он знает Болгарию, наши нужды и проблемы…»
Но Ленину, видимо, казалось, что он знает об этом не все, гораздо меньше, чем ему бы хотелось. Он всегда стремился получить информацию из первых рук, и притом самую последнюю, самую точную.
Димитров едва успевал отвечать на вопросы. Ленин слушал его с неподдельным увлечением, жадно ловя каждое слово. Когда Димитров стал рассказывать о том, как партия готовится к революции, Владимир Ильич вышел из-за стола и сел рядом с Димитровым.
— Многие наши товарищи считают, что час болгарской революции недалек, что скоро народ поднимется на восстание и завоюет власть, — закончил Димитров свой рассказ.
— Мой совет — не увлекайтесь, — предупредил Ленин. — Вам на месте, конечно, виднее, но будьте осторожны. Народ так страдает, что поднять его на восстание, пожалуй, не очень трудно. Но если нет еще подходящих условий, это может ему дорого стоить.
Ленин боялся, что слишком нетерпеливые, недостаточно стойкие и дальновидные революционеры решатся на преждевременное выступление и этим обрекут себя на чрезмерные жертвы, а победа революции станет делом еще более отдаленного будущего.
Здесь было над чем задуматься. Ведь и Димитрову не раз приходилось на родине остужать слишком горячие головы.
— Мы не забудем ваших советов, Владимир Ильич, — сказал он. И, чувствуя, что время уже на исходе, добавил: — Товарищи просили узнать, поможет ли нам Россия, если возникнет необходимость?
— На помощь Советской России вы можете рассчитывать всегда, — заверил Ленин.
«На помощь Советской России вы можете рассчитывать всегда…» Эти слова Ильича Димитров не забывал ни на минуту. Конечно, они относились не только лично к нему, а ко всему болгарскому народу. Но и к нему тоже: ведь он был частицей этого народа. И сейчас на фашистском судилище он боролся не за себя, а за немецкий народ, попавший в гитлеровское ярмо, за болгарский, живущий в нищете и бесправии, за все народы земли, у которых одна цель, одна мечта: свобода.
МОЛОТ ИЛИ НАКОВАЛЬНЯ?
Еще продолжались допросы подставных свидетелей, еще прокурор Вернер устраивал очные ставки, еще Бюнгер стучал по столу и выкрикивал свое любимое: «Молчать!», а все уже понимали, что процесс закончился. И что исход его можно назвать одним-единственным словом: провал.
Да, для фашистов процесс провалился, но это совсем не означает, что Димитров и его товарищи спасены. Совсем наоборот: свою злость за провал, за позор, который испытали они перед всем миром, судьи, несомненно, могли выместить на жертвах, чья участь была в их руках.
Димитров не тешил себя напрасными иллюзиями, он понимал, что жизнь висит на волоске, и спокойно ожидал самого худшего. Спокойно — не потому, что он был равнодушен к своей судьбе, не потому, что он не дорожил жизнью. Но сознание исполненного долга, ощущение одержанной победы в открытой — и неравной! — схватке с фашизмом наполняло его гордостью. И рядом с этим чувством страх перед почти неотвратимым трагическим концом отступал на второй план.
Совесть его могла быть спокойной: вся жизнь без остатка была отдана правому делу.
— Я допускаю, что я говорю языком резким и суровым, — сказал Димитров в своем последнем слове. — Моя борьба и моя жизнь тоже были резкими и суровыми. Но мой язык — язык откровенный и искренний. Я имею обыкновение называть вещи своими именами.
Я защищаю себя самого как обвиняемый коммунист.
Я защищаю свою коммунистическую революционную честь.
Я защищаю свои идеи и убеждения.
Я защищаю смысл и содержание своей жизни. Поэтому каждое произнесенное мною перед судом слово — это кровь от крови и плоть от плоти моей.
— Вы опять занимаетесь коммунистической пропагандой, — прервал его Бюнгер и угрожающе добавил: — Если вы будете продолжать в том же духе, я лишу вас слова.
Но Димитров не удостоил Бюнгера даже взглядом. Он продолжал:
— Печать не только всячески поносила лично меня — это для меня безразлично, — но в связи со мной и болгарский народ называла диким и варварским…
Верно, что болгарский фашизм является диким и варварским, фашизм, но не болгары. Народ, который пятьсот лет жил под иноземным игом, не утратив своего языка и национальности, заслуживает уважения, а не оскорблений. Варвары в Болгарии — это только фашисты. Но я спрашиваю вас, господин председатель: где, в какой стране фашисты не варвары и не дикари?
Бюнгер снова прервал его, спросил нервно:
— Вы ведь не намекаете на политические отношения в Германии?
— Конечно, нет, — успокоил его Димитров, и весь зал, этот тщательно подобранный зал, переполненный преданнейшими людьми «нового порядка», даже этот зал разразился громовым смехом.
Спокойно, взвешивая каждое слово, Димитров говорил о том, как фашисты сделали провокацию орудием своей политической борьбы, о том, для чего им нужна авантюра с поджогом рейхстага. Он говорил о целях и задачах Коминтерна, о программе коммунистов, о том, что они не могли поджечь рейхстаг, ибо не хотели своего разгрома, уничтожения легальных организаций и гибели тысяч и тысяч лучших своих бойцов.
Победно звучали под высокими сводами судебного зала бессмертные строки Гёте — в устах не немца, но преданного друга Германии, интернационалиста и демократа:
— Да, кто не хочет быть наковальней, тот должен быть молотом! — звонко крикнул Димитров.
Бюнгер закашлялся, сил на крик уже не хватило — он просто поднялся и, собрав бумаги, ушел, дав сигнал полицейским вывести Димитрова из зала. Димитров успел еще послать ему вдогонку:
— Колесо истории вертится, и вам не удастся его остановить ни каторжными приговорами, ни смертными казнями!..
Ему скрутили руки. И поволокли…
…Ни на каторгу, ни на смертный приговор фашисты так и не решились. Во всем мире не нашлось ни одного даже яростного врага коммунистов, который поверил бы в виновность Димитрова. Шли только первые месяцы фашистского господства, и презреть общественное мнение гитлеровцы еще не могли. Нет, не то чтобы не могли: боялись поверить, что это возможно.
23 декабря 1933 года суд объявил приговор, который задолго до этого дня вынес обвиняемым весь мир: Георгий Димитров, Благой Попов, Василь Танев и Эрнст Торглер были оправданы.
На плаху повели только Ван дер Люббе. Молчавший в течение всего процесса, так и не выдавший своих хозяев, он только в этот последний момент вдруг осознал, что его обманули. Обманули и предали.
— Не я один! — истерически закричал он, вырываясь из рук палача. Но было уже поздно.
ПРИГЛАШЕНИЕ НА ОХОТУ
Оправдательный приговор объявлен. За оправданием всегда следует немедленное освобождение — таков порядок, установленный во всех цивилизованных Странах. И Германию когда-то считали цивилизованной страной.
Но все это в прошлом. Димитров оправдан, однако свободы он не получил. Ни он, ни его товарищи. Еще того хуже: сырая, вонючая камера расположена в каком-то подвале, Почти нет света. О книгах, газетах, письмах нельзя даже заикнуться: в ответ слышится только отборная брань.
Сколько это будет продолжаться, никто не знает. Что задумали гитлеровцы? Оправдание было вырвано у них миллионами людей во всем мире. Но удастся ли вырвать из их лап живых героев?
Геринг хвастался, что расправится с Димитровым, как только тот выйдет за ворота тюрьмы. Теперь он прислал ему «любезное приглашение» пожаловать в гости и вместе поохотиться в заповедных владениях германского премьера. Чего было больше в этом жесте: наивности или наглости? Пуля в затылок, а потом короткое сообщение в отделе хроники: «Погиб на охоте в результате несчастного случая». Ну нет, такого подарка он фашистам не преподнесет. Человек обязан бороться за свою жизнь. Революционер — тем более.