Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 11)
— Вот что, — сказала она, когда друзья собрались уходить, — я тоже буду бороться за освобождение Георгия.
— Разве ты можешь что-нибудь сделать, бабушка Параскева? — полюбопытствовал один из друзей.
— Не знаю, — задумчиво ответила она. — Что я могу, я еще не знаю. Но хорошо знаю, чего я больше не могу: сидеть сложа руки.
Через несколько дней она пошла в германское посольство протестовать против издевательств над ее сыном. К ней присоединились мать Танева, отец Попова, несколько писателей и художников — друзья Георгия Димитрова. Но их даже не пустили на порог роскошного посольского особняка, который охраняла чуть ли не дюжина рослых полицейских.
— Правда глаза колет, — насмешливо сказала бабушка Параскева. — Что ж, мы уйдем…
Но далеко уйти не пришлось. Уже на соседней улице Параскеву арестовали и отвели в полицейский участок.
— Если ты, чертова старуха, — пригрозил рыжий детина в офицерском мундире, плотно облегавшем его могучее тело, — не прекратишь свою агитацию, мы повесим тебя рядом с твоим сынком.
— Меня — может быть, — спокойно ответила бабушка Параскева, — а вот сына моего — руки коротки…
Об аресте матери Димитрова узнал весь мир. Опасаясь новой вспышки народного гнева, правительство решило отпустить ее.
У ворот полицейской тюрьмы старую женщину поджидали журналисты.
— Я не политик, — сказала им бабушка Параскева. — Я всего только мать. И я знаю: мой сын не преступник, он честный и добрый человек, который всю жизнь старается сделать счастливыми других. Из-за этого его так и ненавидит наша власть. Она заставила его бежать из родной страны в сентябре двадцать третьего года. А сейчас хочет расправиться с ним руками германских судей. Этого нельзя допустить. Я никогда не выезжала из Болгарии. Но теперь, на старости лет, мне придется, видно, поехать, чтобы рассказать людям правду о Георгии Димитрове. Я все еще верю, что правда сильнее лжи.
…И она стала собираться в далекий путь.
«СМОТРИНЫ»
Долго ли можно правду держать взаперти? Порой кажется — вечно. Есть тяжелые тюремные засовы, есть каменные стены такой толщины, что из пушек пали — не услышишь… Есть штыки и пули, есть намыленные веревки и топор палача — испытанные средства борьбы с теми, кто тянется к истине. И есть бдительные стражи, готовые грудью преградить правде путь к людям.
Но она проходит через все кордоны. Рано или поздно. Бывает, что поздно. Но обязательно проходит. И человек узнает все, что от него скрывали.
Правда о событиях в мире, случившихся после того, как за Димитровым захлопнулись двери тюрьмы, пришла к нему с большим опозданием, и путь ее был извилист и сложен. Но все же она пришла. Первым вестником этой правды была фашистская газетенка «Моргенпост» — единственная, которую ему разрешили читать. Притом — нерегулярно. И каждый раз после скандалов и жалоб.
Конечно, в самой газете не было ни слова правды. Вранье, передержки, трескучее бахвальство, отборная брань, клевета — все то, к чему прибегает фашистская диктатура, чтобы оболванить простаков, переполняло страницы этого грязного листка. Но для человека, умеющего читать между строк, и брань врага, и напыщенный вздор невежды, и заведомая ложь газетного вруна — ценный источник информации. И конечно, материал для раздумий.
«Враги Германии, — читает Димитров в «Моргенпост», — из кожи лезут вон, чтобы выгородить презренного агента международного коммунизма Димитрова и других террористов, поднявших руки на великие завоевания нашего народа…» Его не тошнит от этого набора дешевых штампов, крикливой демагогии, оскорблений и лжи. Ведь он политик, солдат, профессиональный революционер. Его нервы достаточно крепки, чтобы выдержать любой вздор. Он читает внимательно — слово за словом. По нескольку раз. И делает выводы.
«Из кожи лезут вон, чтобы выгородить…» Значит, мир борется за него. Значит, все честные люди земли, самые светлые и благородные ее умы выступили в его защиту. В защиту той правды, которую он представляет.
Димитров никогда не сомневался в том, что так и будет. Теперь он имел безусловное подтверждение: так и есть!
Из другого номера газетки он узнал, что «заклятые враги великой Германии», «продажные изменники» и разные «прихвостни заграничного капитала» сочинили, нет, не сочинили — «состряпали… гнусный пасквиль на исторические события, единодушно одобренные всем немецким народом». Речь шла о «Коричневой книге», изданном за рубежом сборнике документов и свидетельских показаний, разоблачавших подлинное лицо нацизма. В этой книге была и восстановленная по горячим следам правда о поджоге рейхстага, так не похожая на тот фарс, который готовились разыграть с помощью судей и прокуроров фашистские главари.
Друзья Димитрова — и значит, настоящие друзья Германии — тщетно добивались возможности передать ему эту книгу. Ведь она могла помочь Димитрову и его товарищам подготовиться к поединку в зале суда, могла стать оружием в их борьбе с обвинением. Но обвинителям никак не хотелось приумножать силу своего противника. И «Коричневая книга», отправленная Димитрову Комитетом борьбы за его спасение, не дошла до адресата.
Однако адресат все же узнал, что такая книга существует. Узнал из ругательств, которыми осыпали ее составителей лакействующие журналисты.
Оружие, которое старательно прятали от него, все же попало в его руки.
…Остроумный надзиратель оказался прав: в тюремной библиотеке действительно не было коммунистической литературы, но зато в изобилии — произведения классиков: Гомера, Софокла, Данте, Сервантеса, Шекспира… Как ни странно, они сохранились в библиотеке даже после фашистских «чисток».
Эти книги пригодились Димитрову не только для удовольствия: они помогали ему еще лучше усвоить немецкий язык. Конечно, общий смысл сказанного Димитров понял бы всегда: его познания в немецком были превосходны. Но общий смысл — это совсем недостаточно для такого процесса! Каждое слово, которое прозвучит в судебном зале, он должен понять точно так же, как поймут его судьи, прокурор, публика и журналисты — с его вторым, третьим планом, с подтекстом и иносказаниями. Во всей его глубине…
На переводчика мало надежды. Перевод может быть неточен. Не обязательно — сфальсифицирован, а просто — неточен. Без чьего-то умысла и вины. В суматохе и спешке, в напряженной, нервозной обстановке процесса все может случиться. Не найдено единственно правильное слово… Не замечена ирония или переносный смысл… Смазана интонация, с которой оно произнесено… Исчезнет «всего-навсего» какой-то нюанс, и вот уже утеряна, искажена мысль.
С большим трудом удалось ему выпросить ставший хрестоматийным курс Шефера по истории Германии. Просто повезло: этот труд еще не успели включить в черный список — перечень запрещенных книг, «засоряющих мозги» граждан фашистской державы. А зря! Димитров извлек из этого вполне «нейтрального», академического сочинения множество сведений, которые помогли ему найти в глубинах немецкой истории истоки трагедии, постигшей теперь германский народ.
Книга Шефера — это несколько сот страниц убористого шрифта. Несколько сот в первом томе. И еще чуть не тысяча — во втором. Бумага вылиняла, страницы порвались, многие строки так стерлись, что и при свете здоровыми глазами не разобрать. А если свет — это крохотная лампочка под потолком, да и та горит вполнакала, словно без этой экономии «великая империя» вылетит в трубу… Сколько раз Димитров просил заменить лампу, хотя бы и за его счет. Но узника даже не удостоили отказом: просто сделали вид, что такой просьбы не существовало.
И очков ему тоже не вернули. Проходил месяц за месяцем, а «в верхах» все обсуждали государственной важности вопрос: разрешить ли заключенному Димитрову пользоваться очками? Это ходатайство обросло кучей служебных бумаг и официальных резолюций, а тем временем очки продолжали храниться в сейфе, запечатанном сургучом.
Да что там очков — ему даже не вернули самого обыкновенного носового платка, который был при нем во время ареста. Иметь нормальный платок арестантам почему-то не полагалось. Вместо платка ему дали крохотный кусочек тряпки — каждый вечер перед сном Димитров стирал ее под тоненькой струйкой умывальника. Но к утру тряпка так и не успевала просохнуть.
Он прикладывал ее к слезящимся глазам, но боль не утихала, и слезы возвращались. Димитров с тревогой прислушивался к шагам в коридоре: не хватало еще, чтобы надзиратель или какой-нибудь чиновник застал его плачущим! Попробуй потом доказать, что это были за слезы…
Этим мучениям были под стать и другие: по-прежнему руки его были окованы кандалами, острые шипы кололи при малейшем неосторожном движении, нельзя было переменить позу, разогнуться. Иногда брало отчаяние; нет, так больше нельзя, надо отложить книгу, прилечь, постараться уснуть, чтобы хоть как-нибудь, хоть ненадолго притупить боль. Но он тут же корил себя: прилечь, уснуть? А время бежит, процесс, если только фашисты решатся его провести, могут начать хоть завтра.
Он проштудировал первый том Шефера, принялся за второй. Потом наступил черед классическому труду Моммзена по всеобщей истории. Кто знает, что пригодится и что не пригодится? Нет важных и неважных знаний — любое может быть оружием в его правой борьбе. И он читал, читал — учился, впитывал в себя науку как губка.