Аркадий Стругацкий – Искатель, 1962. Выпуск №2 (страница 38)
— Будьте спокойны! — сказал Григоров. — Цел будет! Доставлю куда надо, товарищ комиссар! Убейте меня, уважаю таких. Для научного ученья. Из-за блохи проклятой. Да в тайгу, да зимой… Ах ты, мать честная!
Я ушел из избы в полной уверенности, что вечером, как только блохолов придет в себя, зайду к нему: мы поговорим, заново познакомимся.
Но два часа спустя я уже садился в седло. Меня срочно вызывали в штаб бригады. А блохолов крепко, спал.
Прошло еще семь лет.
В 1926 году мне по какому-то делу понадобилось побывать у моего приятеля — одного из крупных начальников на Московском почтамте. Едва я вошел в его кабинет, он, смеясь, стал мне рассказывать.
— Понимаешь, какой вышел номер? Полчаса назад приходит ко мне озадаченный работник Иващенко с приемки (он показал куда-то вниз), спрашивает, что делать.
Явился к нему некий тип, принес посылку. Приличный ящичек — так, сорок пять на тридцать. Иващенко берет ящик, а он, оказывается, без веса, меньше кило с тарой. Странно — этакий-то вагон! Ну-с! Он удивлен, смотрит адрес. Батюшки! «Соединенные Штаты Америки, Детройт, мистеру Джону Моргану». Ощущаешь? Взглядывает на ценность — одна тысяча долларов. Это без веса-то! Ах, пропади ты пропадом…
Мой приятель поглядел на меня испытующе.
— Тебе знакома фамилия Морган, США? Что может пересылаться в посылке легче пуха при такой ценности? Бриллианты? Мой сотрудник вежливо спрашивает: «Простите, что вы пересылаете?» Но этот субъект сразу же полез в бутылку.
«А если я не желаю отвечать?»
Сотрудник пожал плечами. «Это, конечно, ваше право. Но все равно посылку придется вскрыть».
Тогда тот сощурился, зажевал губами:
«Что я отправляю? Хорошо, пожалуйста: блоху!»
— Как? — радостно закричал я, перебивая друга. — Ты не помнишь, золотое пенсне? «Л» не выговаривает?
— Да ты его знаешь? — спросил меня удивленный вконец приятель.
— Еще бы! Ну, ну, дальше!
— Дальше пошла полная чепуха. Оправившись от первого потрясения, бедный Иващенко спрашивает его: «То есть как это блоху? Что вы под этим подразумеваете? Это нечто ювелирное?» Тот опять в бутылку: «Какого черта, — кричит, — ювелирное?! Я вам говорю: блоха! И подразумеваю блоху! Вы русского языка не понимаете? Вы невежда, молодой человек!» Иващенко ему: «Простите, но я вынужден вскрыть ящик!» Тот кричит: «А я не позволю! Вы можете ее исковеркать, она утратит всякую ценность…» Иващенко ему: «Ну я уж не знаю… Тогда пройдемте к директору». А он… Словом, кончилось тем, что все явились ко мне: Иващенко, две барышни, столяр наш и этот старец.
«Мне, — говорю, — очень грустно, уважаемый товарищ, но согласитесь сами: что кот в мешке, что блоха в ящике — разницы никакой… Придется вскрыть осторожненько вашу ценность».
Он зафырчал, засопел: «Сделайте милость, вскрывайте, режьте, жгите, только освободите меня от бесед с вами!»
И вот столяр наш, Павел Евстратыч, осторожно, точно адскую машину, ставит ящик на стол.
Ветошку долой — фанерка. Фанерку прочь, там — пакля, куча пакли. Разобрали паклю — жестянка. От дореволюционного печенья «Сиу и компания». Открыли — еще пакля. Разобрали — сигарный ящичек, тоже допотопный. Сняли крышку — вата, а в ней коробочка от лекарства. А в ней опять вата, а в вате — пудреница, в пудренице снова ватка, и уже на ней лежит крошечная желатиновая капсулка.
Берем капсулку, смотрим на нее так и сяк. В ней бумажка, а к бумажке приклеена — поверишь? — блоха! Обыкновеннейшая блоха! И надпись при ней на ярлычке вроде рецепта! Мы рты разинули.
А старик кинулся к Иващенко, вырвал свою капсулку, пошел запаковывать снова. «Это возмутительно! — кричит. — Я — энтомолог, и Морган — энтомолог! Его коллекция блох оценена в два миллиона долларов. Но такой блохи у него нет! И быть не может! Этот чертов янки смел полемизировать со мной! Он назвал меня «фантастом»! Они не ученые, а торгаши! Так вот я пошлю ему эту блоху…»
Но тут я снова прервал своего друга:
— А фамилию, фамилию его не помнишь?
Послали вниз за Иващенко. Тот явился смущенный: диковинный старик не пожелал воспользоваться услугами почтамта. На обратный же адрес на ящике Иващенко не обратил внимания. Помнил, впрочем, что фамилия была известная, литературная как будто… Не то Варламов, не то Гурилев… Но вроде бы двойная.
— Н-да! — огорчился мой приятель. — Черт, досадно-то как! На пять минут раньше, и ты бы его застал…
Но я застал, наконец, его восемью годами позже и совсем в другом месте.
Теперь настало время признаться, что весь мой рассказ написан ради этой последней главы.
Как-то раз в 1934 году мне, лингвисту, пришлось с научными целями забраться в далекий угол Средней Азии, в чудесные, сказочно прекрасные места.
Однажды председатель местного исполкома сообщил мне, что к ним прилетает на самолете крупный ученый. Как я слышал, он спас местное население от какой-то эпидемии, О нем здесь много говорили, называли не то «наш Милейший», не то «наш Миляцкий». Я особенно не вслушивался в эти разговоры и не понял, фамилия это такая — «Милейший» или прозвище.
В день его прилета вместе с другими я отправился на небольшой местный аэродром. Человека этого, по-видимому, любили и ценили в здешних местах: чем дальше я шел, тем больше становилось спутников: степняки и горцы, киргизы и русские, жители городка и крестьяне из глухих аулов… Солнце пекло. Народ, собравшийся у посадочной площадки, с мелькающими пестрыми мазками халатов, тюбетеек, красных платочков, белых, синих, желтых маек, выражал самым своим присутствием здесь признательность тому, кто должен был прилететь.
Когда я подошел к месту посадки, большая металлическая машина уже стояла, а дверца над крылом приоткрылась.
Послышались приветственные возгласы… Закричал и я — больше от неожиданности. Он! Он снова явился передо мной, и опять-таки в новом виде.
На его упрямой стариковской голове плотно сидел кожаный шлем. Бородка, как всегда, торчала вперед под прямым углом. Одетый в теплую и длинную меховую доху, в чьи-то фетровые валенки, он выбрался на крыло машины, что-то сжимая в руке.
— Товарищу Нелединскому ура-а! — кричали рядом со мной. — Ура, Мелецкому! Да здравствует победитель алакурта!
Несколько стариков киргизов стояли поодаль, приложив руки к груди. «Алакурту… алакурту!» — слышал я их почтительное негромкое бормотание. А он, неизменный, неповторимый маленький человечек, наклонившись с крыла самолета к председателю, тщетно старался перекричать толпу и сердито совал ему что-то в руку.
— Буоха тушканчика!.. Так повезло! Была вынужденная посадка! — расслышал я. — Сейчас же передайте…
Председатель нерешительно принял из рук блохолова маленькую пробирку. Затем, спохватившись, выпрямился.
— До-дорогой товарищ! — раздался его зычный и взволнованный голос. — Позвольте приветствовать вас, человека, который два года назад вступил в борьбу с алакуртом и победил его!..
Аплодисменты заглушили его слова.
Председатель повернулся к нам, оставив стоять на крыле маленькую фигурку, ожесточенно возившуюся с застежками шлема.
— Товарищи! Ведь я не преувеличу, если скажу, что был еще недавно у нас на Тянь-Шане враг страшнее барса, опаснее змеи, ядовитее скорпиона… Так, а? Он таился высоко в горах, у самых ледников. Он спускался в наши степи вместе со стадами. Он накидывался на наши отары овец, и они таяли как снег… Он уносил у нас самых лучших, самых упитанных верблюдов. Он терзал наших коней — кровь ручьями струилась по их бокам после его укусов. Муллы и попы пели молитвы, а он ждал нас за каждым углом. Бывали годы, когда он губил половину нашего скота. Целые кочевья разорялись. Наступал голод. А старики бормотали: «Нет человека, который может победить алакурта! Только пророк аллаха остановит его на пути его…» Ну вот! Кто же перед вами, пророк? Ничего подобного, товарищи, простой человек, советский ученый, Николай Николаевич Нелединский-Мелецкий! Два года назад его прислала к нам Москва, а теперь каждый мальчишка в нашем краю знает профессора Мелецкого. Потому, что он поднялся на наши горы и спустился в наши долины, он бродил по степи и ездил по рекам. И он победил алакурта! Теперь вы видите сами: советский ученый может сделать больше, чем все пророки!..
Когда смолкли овации, блохолов, зажарившись на самолетном крыле, очевидно, решил, что с него довольно.
Развязать шлем ему так и не удалось. Так, в шлеме и валенках, сбросив только доху, он выпрямился над гофром крыла, затряс бороденкой.
— Ауакурт?! — пронзительно, сердито закричал он, показывая пальцем через наши головы вдаль, точно там, вздымая пыль, колотя хвостом по жидким ребрам, и в самом деле бежало это страшилище. — Все говорят: «ауакурт!» А что это такое? Буоха! Обыкновенная буоха. Хотя, вернее, необыкновенная! Это черво-буоха. Победить ее можно было. Можно победить все на свете, когда знаешь, что оно собою представляет! А чтобы знать, надо учиться. Эн-то-мо-ло-гия — прекрасная наука! Вон ты! — Он ткнул пальцем на мальчишку в тюбетейке, который, задрав голову, стоял у самого крыла. — Ты, наверное, хочешь летчиком быть? Пф-ф! Всё летчики да летчики, а где же у нас энтомологи?.. Я знаю: вот этот орден, за который я глубоко благодарен Советской стране, этот орден дали не мне. При чем тут я?! Его дали энтомологии — науке, которая научила меня, как поступить с вашим ауакуртом! И я пошел в горы, изучил его жизнь, его пути, его привычки, как мне велела энтомология… И тогда мне стало ясно, что надо делать, чтобы победить его. При чем же тут я?