Аркадий Стругацкий – Искатель, 1962. Выпуск №2 (страница 35)
Общее руководство школьниками осуществляет член судового комитета комсомола Николай Дмитриев — заочник четвертого курса Ленинградского энергетического техникума. Он сам учится отлично и требует того же от друзей.
Николай достает из кармана записную книжку. В ней аккуратно выписаны фамилии заочников, их успеваемость, пожелания. На судне учатся пятьдесят пять человек. Шутка ли! Ведь это целый экипаж обычного корабля. Восемь моряков занимаются в институтах, остальные — в техникумах и общеобразовательной школе. Атомоход «Ленин» поистине плавучий университет.
…Последние мили.
Ответственное задание полностью выполнено. Рейс прошел успешно. Он еще раз доказал всему миру, как далеко шагнула вперед советская наука и техника. За кормой осталось более восьми тысяч миль, шесть тысяч из них — в ледовом плавании.
Девятнадцатого ноября мы, наконец, увидели Большую землю. Из темноты проступили сначала мигающие глазки маяков, затем крохотные бисеринки огней Диксона. Пробив в сугробистом льду широкий канал, атомоход подошел к самому поселку. Несмотря на ранний час, встречать корабль пришли почти все жители. Ведь впервые за всю историю Диксона в такую позднюю пору сюда зашло судно!
Снова заработали могучие винты. Атомоход взял курс на мыс Желания. Отсюда и начался последний переход. А на следующее утро все узнали о своеобразном рекорде: атомоход прошел по затянутому льдом Карскому морю до северной оконечности Новой Земли всего за одни сутки.
…Последние мили. Атомоход «Ленин» входит в Кольский залив. Мурманск!
ВСЕМИРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП
В Африке проложили несколько автострад из пластмассы. И что же! Это новшество пришлось «по вкусу» термитам. Они источили дороги, съели их, растащили на строительство своих домов.
Наученные горьким опытом, инженеры пришли к выводу, что надежнее строить дороги из местных материалов и пропитывать их гашеной известью. Гашеная известь термитам не нравится…
СИЛА ТРАДИЦИЙ
Профессия герольда в Европе давно потеряла свое значение. Пресса, радио, телевидение и другие современные средства информации с успехом заменили эту «живую газету» прошлого, некогда громогласно вещавшую толпе текущие государственные новости.
Однако герольды не исчезли на островах Великобритании. Ведь англичане — большие любители и коллекционеры традиций «доброй старой Англии».
Правда, тематика сегодняшних сообщений герольдов значительно сузилась. Это частные объявления о пропаже собак и кошек, сообщения об открытии сельской ярмарки, о выключении водопровода на время ремонта…
По традиции в Англии ежегодно проводится конкурс герольдов. Его участники кажутся ожившими персонажами средневековья. Пышные, подчас отдающие нафталином ливреи с галунами, смешные старомодные треуголки; напудренные парики, в руках традиционный атрибут герольда — колокольчик; величественная, преисполненная достоинства осанка — таков живописный облик претендентов на звание лучшего герольда Англии.
Участвовать в конкурсе могут только наследственные герольды-профессионалы.
Победа присуждается владельцу самого мощного и звучного голоса. При этом берутся в расчет и дикция и выразительность чтения. Текст, который по очереди оглашают речитативом герольды, зачастую не менее древен, чем сам традиционный конкурс. Иногда это манускрипты раннего средневековья.
Победителя конкурса ждут переходящий оловянный кубок и небольшая денежная премия..
НЕЖДАННО-НЕГАДАННО
«ЧЕЛОВЕК С ЖЕЛЕЗНЫМИ НЕРВАМИ»
Так называют французского акробата Русс-Хута. Публика валом валит на его выступления. Многие пророчат Русс-Хуту гибель, но, к общему изумлению, он до сих пор еще жив, несмотря на все безумство своего аттракциона.
При мертвой тишине полного зала Русс-Хут взбирается на верхнюю ступеньку передвижной лестницы и прыгает вниз с высоты 18 метров. Акробата спасает умение управлять телом в воздухе. Оно позволяет ему вовремя схватиться за ручки гимнастического снаряда, что стоит у подножия лестницы, и плавно опуститься на мат.
Последнее время акробат пользуется большим успехом в Западной Германии. Владелец гимнастического зала, где выступает Русс-Хут, тоже весьма ценит артиста. Его игра со смертью приносит предпринимателю небывалые доходы.
Лев Успенский
БЛОХОЛОВ[5]
В моей жизни он промелькнул впервые в сентябре 1913 года. Промелькнул, чтобы тотчас же и надолго скрыться. Видимо, так уж нам с ним на роду было написано: много раз встречаться, но всегда лишь на ходу, при самых странных и неожиданных обстоятельствах.
Таких встреч было несколько. И вот мне хочется с самого начала, не пропуская ничего, изложить историю моего знакомства с блохоловом.
Однажды осенью 1913 года я ехал из Павловска в Петербург с одной знакомой — очень милой молодой актрисой Театра музыкальной драмы.
Отстоял и кончился теплый, синий с золотом, сухой осенний день. Воздух, казалось, сам лился в легкие.
Мне было 22 года. Я только что окончил историко-филологический институт, был горд переполнявшей меня премудростъю и готовился защищать диссертацию. Моя тема? Она была скромной, но значительной: «К вопросу о некоторых обозначениях оттенков масти домашних животных в монастырских писцовых книгах первой половины XVI века».
Знакомые шарахались, от меня, услышав про такое.
Родные вздыхали: доучился парень! Но я гордо нес свою филологическую голову. Мне казалось, что весь мир должен ощущать прелесть редрых (красно-бурых) бычков да избура-пегих или же гвездатых (со звездочкой на лбу) телок.
Всюду мне мерещились самые различные оттенки шерсти и волос. Глядя на пушистую, с сильным медно-красным отливом — «редрую» — головку моей спутницы, сияющую в последних лучах вечернего солнца, я и тут ощущал научный восторг.
Мы проехали Царское. Стемнело. Я не видел моей соседки, но с той стороны, где она сидела, доносился горьковатый запах осенних цветов: огромный букет из ноготков, астр и настурций лежал у нее на коленях.
Не видел я в сумерках и других пассажиров. Вагонный фонарь почему-то погас. Люди разговаривали вполголоса, легко покашливали, в темноте блуждали красные светлячки папирос. В этих сумерках мне и надлежало занимать мою даму.
— Да! — приступил я решительно к этому тонкому занятию. — Вы можете сколько угодно смеяться надо мной, Ксана, но в нашей архивной работе есть свои тайны, свои приключения, своя, если вам угодно, романтика…
— Правда? — вежливо спросила «редрая». — Ах, впрочем, конечно! Я верю. Для специалиста это, должно быть, очень интересно.
— Почему только для специалиста? — тотчас возмутился я. — Это романтично и в глазах поэта. Сколько раз, сидя над своими грамотами, я испытал истинную дрожь, трепет… Вот, вообразите — рукопись! Толстенная, переплетенная в коричневую, отполированную временем телячью кожу… Вы с почтительным содроганием берете ее в руки: боже мой — ведь ей двести лет! Триста! Вы благоговейно раскрываете ее… И вдруг видите кляксу! Да! Обыкновенную кляксу, с задорным разбрызгом; только не наших анилиновых чернил, а тех, которые делались когда-то из милых чернильных орешков. Значит, у того, кто писал, на этой строке — на этом вот слове! — дрогнула рука. Чернила брызнули. Капнула сальная свечка… Значит, по этому самому листу двести лет назад водил гусиным пером человек, настоящий живой человек, такой, как мы с вами…
Букет слегка зашелестел.
— А ведь вы правы, пожалуй, — нерешительно сказал тихий голос. — Это страшновато чуть-чуть… Но и увлекательно! Вроде какого-нибудь камня с Марса!
— Да что кляксы, свечка! — почти закричал я. — А представьте себе вот какую редчайшую штуку. Это со мной совсем недавно было. Читаю в Публичной рукопись… И, вообразите, в одном месте между страницами присохла к бумаге муха! Та, от которой, может быть, отмахивались сокольничьи Алексея Михайловича!..
Моя соседка недоверчиво пошевелилась.
— Но послушайте, Леня, — сказала она. — Откуда же вы это знаете? А может, ваша муха только год назад попала в ту книжку? А?
Я возмутился:
— Да нет же! Ничего подобного! Вся она — вы слышите? — вся вокруг обведена чернилами! Теми самыми, которыми написана рукопись. Старые коричневые чернила из дубовых орешков! Вся обведена: лапки, крылышки, брюшко! А еще выше, веничком, тем же почерком выведено не без злорадства: «Поделом вору и мука!» Так значит…
Я не договорил.
— Моуодой человек! — взволнованно, картавой скороговоркой, фыркая, как вскипающий чайник, заговорил кто-то сидевший против меня. — Моуодой человек! Позвольте спросить… А вы уверены? А это не буоха была? Может быть, буоха? Моуодой человек! Припомните хорошенько: не было ли там и буохи? Не попадалось?
Я слегка опешил.
— Блохи? Почему блохи? Какая же разница — блоха или муха?