Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 25)

— Ой, страсти!.. Ой, кусит!..

Выбегая из номера, тётя Фенечка задела ведро. Ведро с грохотом опрокинулось, и вода вылилась на старательно натёртый пол.

Насмерть перепуганная уборщица рысью понеслась по коридору мимо читавшей журнал «Огонёк» дежурной по этажу. Та, не понимая, в чём дело, во все глаза глядела вслед убегающей Фенечке.

Меж тем соскучившийся Тимоша принял происшедшее за то, что уборщица согласилась с ним поиграть. Не выпуская изо рта меховой туфли, он как мог почти побежал за ней на своих задних ногах в коридор, появившись там как раз в тот момент, когда дежурная обернулась в сторону номера, чтобы понять, чего испугалась Фенечка. Тут-то дежурная по этажу и увидела по-человечески идущую в её сторону собаку. Со страху через очки пёс показался ей величиной со ставшую на дыбы лошадь. К тому же в пасти он держал что-то лохматое, похожее на пойманную огромную крысу.

Было с чего испугаться. С неожиданным проворством для грузного тела хранительница ключей четвёртого этажа, взмахнув руками, вскочила со стула и, метнувшись в сторону, понеслась вслед за уборщицей.

Насмерть перепуганная толстуха бежала по коридору, топая каблуками разношенных бареток, и срывающимся голосом вопила на всю гостиницу:

— Караул!.. Ой батюшки-светы, спасите!..

А простодушный Тимоша понял, что и эта весёлая женщина решила включиться в затеянную им игру. Он опустился на все четыре ноги и, бросив туфлю, галопом поскакал за обеими служащими гостиницы. При этом, от радости позабыв, кем он был, учёный Тимоша на бегу лаял, как самая обыкновенная, необразованная дворняга с улицы.

Администратор Бурлак отдавал последние распоряжения по поводу выездного утренника, когда в дневной тиши гостиницы послышались отчаянные крики и собачий лай. Сидящий ближе к двери Иван Аполлоныч, вздрогнув, узнал голос друга. Не соображая, что могло произойти, он, не дослушав циркового начальства, выскочил в коридор второго этажа и побежал к лестнице, так как лай слышался уже снизу.

Перепрыгивая через ступеньки, он с промежуточной площадки увидел Тимошу, который, широко раскинув передние лапы и подняв зад, отчаянно гавкал, требовал, чтобы ему открыли дверь с красной стеклянной на ней табличкой «Директор».

— Тим, молчать!.. Тихо!

На ходу отдавая эту команду, Рюмкин в несколько прыжков оказался возле директорской двери, за которой слышалось:

— Какая крыса?! Откуда ещё крыса?.. С ума сойти!..

Не находя нужным прислушиваться дальше к тому, что там происходило, Иван Аполлоныч схватил сразу же замолкнувшего при его появлении Тимошу за ошейник и, пригнувшись, заспешил с ним назад вверх по лестнице, а затем и вдоль опустевшего коридора четвёртого этажа, где по пути нашёл свою туфлю и, покачав головой, захватил её с собой.

Догадавшийся, что он натворил недозволенное, Тимоша, как только очутился в номере, поджав свой обрубленный хвостик, забрался в оставленный им чемодан и затих там, пригнув голову ко дну, боялся даже выглянуть, чтобы не встретиться взором с хозяином. Тимоша хотел бы затвориться в своём спасительном сундуке, да сам не умел этого делать.

Вернувшийся домой Иван Аполлоныч сперва поднял перевёрнутое ведро и вынес его в коридор. Потом он затворил дверь, но на ключ её запирать не стал, потому что это уже всё равно не имело смысла. Возвратясь в номер, Рюмкин присел у стола и, вздохнув, сказал:

— Ах, Тим, Тим!.. И что это тебя угораздило. Я-то ведь считал, что ты и меня не глупее.

И Тимоша у себя в чемодане тоже тяжело вздохнул, что, наверно, значило: «Сам не знаю, как это получилось. Сидишь, сидишь тут, вот и... Да, плохо».

Но ругать его клоун не стал. Что было ругать Тимошу. Сам оплошал. Как можно было забыть запереть дверь?!

Так и молчали они оба, ожидая, что будет дальше. Рюмкин понимал: в гостинице им дольше не жить, а Тимоша, может, того и не соображал, но чувствовал: ничего хорошего в ближайшее время для него не сложится.

Не зря Рюмкин ждал дальнейших событий. Так оно и произошло. Очень скоро к ним пришёл сам администратор Бурлак.

— Ну, — начал он, как только вошёл в номер. — Нечего сказать, устроил ты, Иван Аполлоныч, клоунаду со своим Тимкой. Директор мне такую лекцию прочитал... Что это, говорит, за трюки, что за обман? Злостное нарушение всех предписанных правил... В общем, говорит, чтобы этого Рюмкина с его собакой к вечеру в отеле не было... Вот так!

Иван Аполлоныч только молча кивал головой. Да и на самом деле, что тут говорить. А уж что сказать о Тимоше... Тот, услышав голос Бурлака, догадался, о чём может идти речь, и так затих на своём месте, будто и нету его на свете.

Но Аскольд Львович, хотя и был строг на вид и любил, чтобы всё делалось по нему, всё же оставался человеком добрым. Посмотрел он на печального Рюмкина, кинул взгляд в сторону открытого чемодана, где рыжела Тимошина спина, и сказал:

— Мужик-то, между прочим, оказался директор понятливый. Другой бы нас всех отсюда за подобные штуки. А он ещё посмеялся. «Я, — говорит, — догадывался, что у этого вашего фокусника в чемодане какое-то живое чудо, да молчал. Что поделаешь с вами, циркачами. Ну, посчитал, раз с этажа тревожных сигналов не поступает — пусть его живёт. А теперь, после этого шума...» Администратор чуть помолчал и продолжал: — Да, теперь уж ничего не попишешь. Словом, ищи срочно, Рюмкин, куда вас с Тимофеем пустят. Я тоже порасспрошу, где что может быть... В общем, до вечера вопрос нужно решить. Ну, так. Я двинул. У меня ещё дел — полный портфель. Иду! А ты, Рюмкин, думай, как быть. Возможно, что и надумаешь...

С этими словами гастрольный начальник покинул номер, в котором пребывали последние часы перед их выселением клоун и его пёс.

Дверь за Бурлаком затворилась, а Иван Аполлоныч остался думать, что ему сейчас делать и как быть.

И, представьте себе, надумал.

Минут через пятнадцать после того, как Аскольд Львович ушёл, в коридор с Тимошей на поводке вышел и сам клоун Рюмкин. Ведя чинно шагавшего рядом пса, Иван Аполлоныч проследовал мимо столика дежурной, которая снова утвердилась на месте. Видя, что собаку ведут на ремне, да и к тому же, что она вовсе не такая страшная, как сперва казалось, толстуха теперь сидела совершенно спокойно и даже проводила Рюмкина с Тимошей удовлетворённым взглядом. Вероятно, решив, что пса навсегда уводят из гостиницы, она неожиданно для себя даже чуть пожалела собаку артиста. Но как же иначе? Правила есть правила. Не она же, дежурная по этажу, их писала. А с этими фокусниками из цирка... Недоглядишь — они, чего доброго, медведя с собой поселят.

Но насчёт Тимоши она ошибалась.

Дальше вот что было.

Во вновь наступившей тиши гостиницы директор сидел в кабинете, куда совсем недавно ворвались перепуганные женщины, и печатал на маленькой портативной машинке проект приказа по гостинице: кому объявить благодарность за труд, а кому поставить на вид за нерадивость.

В эту минуту в дверь из коридора негромко постучали. По деликатности стука директор понял, что это идёт очередной приезжий с просьбой поместить его в гостиницу, и, не отрываясь от машинки, воскликнул:

— Да, входите!

При этом он и головы не повернул, а продолжал одним пальцем выстукивать слова сочиняемого приказа. Но затворивший за собой дверь вошедший не приближался к столу. Тут уже директор окончательно понял, что к нему явился ещё один проситель. Он заранее знал, что тот станет умолять устроить его хотя бы на одну ночь, хоть в общем номере... Но у директора не было ни свободных номеров, ни даже коек, и он, приготовившись выслушать и сказать то, что вежливо объяснял десяткам приезжих по многу раз на день, оторвал взгляд от клавиш машинки и повернул голову в сторону вошедшего. Увидел его и обомлел.

В этот самый момент от двери на него пошёл Тимоша. Чуть постукивая коготками, он ступал по паркету на кривоватых задних лапах, а передние держал на весу. В уголке сомкнутой скобой вверх бульдожьей пасти пёс держал лист бумаги, который, свисая, закрывал нижнюю часть морды. Длинные уши пса, будто на собаку надели шапку-ушанку, висели без движения. Лиловые глаза, как подумалось директору, смотрели на него устрашающе.

Глава гостиницы не был трусом. Над карманом его пиджака помещалась планочка с несколькими полосатыми ленточками, которые говорили о том, что в молодости директор воевал с фашистами. Ему ли было страшиться хоть на вид и грозной собаки?! Директор, конечно, не стал спасаться бегством, как это сделали женщины с четвёртого этажа. Да и куда было бежать? За спиной была глухая стена, а единственные из кабинета двери загораживал направлявшийся к столу пёс. И всё-таки глава гостиницы несколько оробел и ухватился за подлокотники кресла.

А молчаливый пёс, достигнув стола, положил на него лист бумаги, который нёс в зубах, и, сделав два шага назад, опустился на свой хвостик, по-прежнему держа передние лапы на весу, и застыл в позе собаки, которая готова «служить». Директор покосился на окаменевшего пса и увидел в его глазах не злость, а просьбу, с какой все псы всего мира смотрят на людей, когда надеются получить что-нибудь вкусное.

Придя в себя, директор подвинул к себе листок бумаги и прочитал написанное там крупными печатными буквами:

ПОЖАЛУЙСТА, ИЗВИНИТЕ МЕНЯ! Я НИКОГО НЕ ПУГАЛ, Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ ПОИГРАТЬ. Я НИКОГО НЕ УКУСИЛ И НИЧЕГО НЕ ИСПОРТИЛ. ПРОШУ ВАС, ОСТАВЬТЕ НАС В ГОСТИНИЦЕ. ОБЕЩАЮ БОЛЬШЕ НЕ ЛАЯТЬ И ВООБЩЕ ВЕСТИ СЕБЯ ТИХО-ТИХО.