Аркадий Минчковский – Небо за стёклами [сборник] (страница 7)
В общем, дело подвигалось успешно, никто из участников особенно не отставал, и спектакль обещал получиться на славу.
Но лучше всех были Гуан и Лаура. Ребриков старался изо всех сил. Стихи он читал чисто, легко двигался по сцене, размахивая зелёной скатертью со стола учительской вместо плаща, Нина отлично пела.
Не получалось лишь одно место. Это был момент, когда Лаура должна была очутиться в объятиях старого друга. В этой сцене Гуан вдруг страшно смущался и держался на почтительном расстоянии от Лауры, а красавица отворачивалась от любимого.
Напрасно Анатолий Павлович сердился и говорил, что это искусство и здесь стесняться нечего. Напрасно Лёва Берман рассказывал о принятой в театре условности. Из этой сцены ничего не выходило, и она грозила провалить спектакль.
Репетировали по вечерам в классе пения. Посреди комнаты стоял большой рояль, со стены гневно глядел всклокоченный Бетховен. В один из таких вечеров, когда в «кубрик» доносились гулкие звуки рояля и негромкое пение Нины, Чернецов вдруг сказал Володьке:
— Это, в конце концов, глупо, Ребриков. Ну, я понимаю, она девчонка и трусиха… А ты, какого чёрта ты мямлишь? Взял бы и показал, как надо… А ещё режиссёром хочешь быть…
И Ребриков решился. Через час после этой беседы, когда дело на репетиции снова дошло до злополучного места и Лаура впала в обычное замешательство, после слов «Гуан, мой милый друг!..» Володька вдруг бросился к Лауре — Нине, схватил её и, крепко прижав к себе, поцеловал долгим, уже непохожим на сценический, поцелуем.
И тут произошло следующее: легкомысленная испанка, которую изображала Нина, порозовев, вырвалась из объятий Ребрикова — Гуана и, ни секунды не раздумывая, влепила ему звучную пощёчину, потом, смерив Ребрикова злым взглядом и не говоря ни слова, быстро вышла из класса.
Все, кто в этот момент находился в классе пения, настолько растерялись, что не знали, что им делать: бежать за Ниной, чтобы успокоить, ругать ли Ребрикова или сделать вид, что не заметили ничего особенного. И только верзила Рокотов после недолгой паузы вдруг глупо захохотал, так, что чуть ли не до слёз расстроенный всем происшедшим Берман с отчаянием закричал на него:
— Да замолчи же, идиот!
Анатолия Павловича в этот вечер не было, и история, по взаимному уговору друзей, не получила широкой огласки. Но репетиции прекратились и больше не возобновлялись. Спектакль на зимних каникулах не состоялся.
А Ребриков и Долинина с тех пор говорили друг с другом ещё меньше, и отношения их стали ещё более неприязненными.
К Новому году Владимир Львович задумал удивить друзей старшего сына, по традиции собиравшихся у Ребриковых для встречи, особыми напитками собственного изготовления.
Он любил удивлять, делать людям приятное. Не жалел на это ни сил, ни времени.
Ещё за месяц до праздника Владимир Львович разыскал калганный корень и настоящую траву зубровку, собрал лимонные корочки, достал инжир.
В последний день декабря на огромном столе появилось шесть сверкавших графинов. За столом в жилете, без пиджака и галстука, сидел Владимир Львович. У него было лицо человека, только что закончившего большое дело. У зеркала за шкафами вертелся Володька. В пятый раз он перевязывал галстук. Володька злился, фыркал, но проклятый галстук не поддавался. Наконец галстук сдался и лёг правильным узлом. Туалет был завершён.
Приподняв очки, Владимир Львович внимательно осмотрел сына с головы до ног и улыбнулся:
— Ну, франт-пижон, готов? Когда явитесь?
Володька ничего не ответил, пожал плечами и засунул белый, старательно выглаженный Аннушкой платок в верхний карман пиджака.
До полуночи оставалось около часа. Володька решил, что в троллейбусе ему могут наступить на отлично начищенные, уже не новые ботинки, и двинулся пешком.
Он вышел на улицу, сделал сотню шагов до заснеженной решётки набережной походкой человека, которому некуда торопиться, свернул в узкий переулок и очутился на освещённом шумном проспекте.
Десятиклассники встречали Новый год у Вали Логиновой.
Приготовления были закончены ещё вчера. Всё было согласовано. Спор вызвал лишь состав напитков. Девушки говорили, что нужно только вино. Ребята намекали на нечто более крепкое. Сошлись на взаимных уступках. Теперь стол манил белизной скатерти, блеском бутылок, разнообразием блюд, приготовленных девушками.
Без двадцати двенадцать все были уже в сборе, не хватало только Ребрикова.
Лёва Берман, одетый в этот день особенно торжественно, в новый костюм, который, вероятно, был сшит ему навырост (хотя вряд ли можно было думать, что Лёва вырастет ещё), предложил подождать ещё десять минут. Никто не возражал. Без Володька начинать не хотелось, и только Нина Долинина чуть заметно пожала плечами, что, вероятно, означало: «Вот, действительно, все должны ждать Ребрикова!»
А ожидаемый с таким нетерпением Володька спокойно прогуливался взад и вперёд и внимательно поглядывал на прыгающую стрелку больших электрических часов, белым кругом светящихся в темноте зимнего неба. Где-то он вычитал, что приходить в дом, где тебя ждут, вовремя — отличный тон, и решил появиться не раньше, чем за пять минут до новогоднего тоста.
Вот стремительно, подымая снежную пыль, пронеслась эмка. Вот выбежал из винного магазина и, застёгиваясь на ходу, бросился к трамваю какой-то человек, увешанный пакетами. Вот мимо Володьки, обдав его крепким запахом духов, пронеслась, доругиваясь на ходу, супружеская пара. Наконец стрелка на минуту застыла на последнем делении перед двенадцатью. Ребриков повернулся и быстрыми шагами, словно давно спешил, перешёл через улицу.
За дверью квартиры № 9, где жила Валя, слышался шум. Ребриков нажал звонок, и дверь мгновенно открылась. Его ждали.
— Наконец-то! Ну можно ли так?!
— А вот и наш Евгений Онегин! — крикнул Чернецов, выскочивший в переднюю.
Моментально Ребриков был раздет и усажен на место.
Опередившие время большие комнатные часы уже били седьмой раз, хотя по радио ещё только гудели автомобильные гудки с далёкой Красной площади.
Десятиклассники поднялись с бокалами, рюмками и стопками. Прямо напротив Володьки стояла Нина. Она была в новом платье, удивительно шедшем ей. Она держала маленький хрустальный стаканчик и смотрела вниз на скатерть.
Наконец в репродукторе сказали: «С Новым годом, товарищи!»
Зазвенели рюмки, закашлялись девушки, не привыкшие пить вино.
— Друзья, — сказал Берман, поправив очки, — вот это последний год, который встречаем мы все вместе. Ещё полгода — и, возможно, разойдёмся кто куда. Что ждёт нас впереди? Может быть, здесь среди нас сидят будущие великие учёные, прославленные полководцы. Никто не знает, что готовит ему жизнь, но у каждого есть мечта. Так давайте же выпьем за эту индивидуальную мечту, и пусть каждый из нас скажет сегодня, что за мысли таятся в его голове.
Поднялся шум.
— Превращусь если не в Толстого, так в толстого! — кричал Якшин, закусывая солидным куском пирога.
— Рокотов будет главным вратарём страны, от слова «врать», — острил Чернецов.
— А Чернецов городской каланчой, — неостроумно парировал ненаходчивый Рокотов.
Но Лёва восстановил порядок. Он потребовал, чтобы каждый говорил о себе правду, а остальные пили бы за осуществление его мечты. Шутя предупредил, что новогодние мечты сбываются и, если сказанное будет неправдой, настоящие мечты не осуществятся.
И друзья поведали друг другу сокровенные желания.
Краснея и запинаясь, Молчанов сказал, что он хотел бы изобрести ракету, которая выйдет из сферы притяжения Земли, изобрести то, над чем многие годы бьются учёные мира, или что-нибудь в этом роде…
Чернецов признался, что он мечтает стать капитаном дальнего плавания, на океанском корабле обойти земной шар, побывать в Африке, посмотреть Египет, Иран, Южную Америку.
В эту памятную ночь товарищам стало известно друг о друге то, о чём прежде они даже не догадывались.
Они узнали, что добрая Валя Логинова имеет такое же, как она сама, трогательное желание — стать детским врачом, что маленький Якшин собирается быть директором большого завода, Лёва Берман хочет написать книгу, которую все прочтут от начала до конца. Майя Плят — чего никто не ожидал — сниматься в кино, Нина Долинина — научиться играть так, чтобы нравилось всем, кто будет её слушать.
Словом, каждый открыл в этот поздний час товарищам то, что так долго хранил в тайниках своей души, и только Ребриков увильнул от прямого ответа. Он говорил, что, пожалуй, скорей всего он будет управдомом или заведующим рестораном — «это работа не пыльная, но денежная» — или откроет киоск газированных вод. Потом сказал, что личность его вряд ли заслуживает пристального внимания и лучше, если ему позволит уважаемое собрание, поговорить о будущем своих друзей.
Кругом закричали:
— Давай, давай!
Ребриков откашлялся и начал. Он сказал, что Якшину никак нельзя был директором, потому что за какой бы он стол ни сел, его не будет видно, что Лёва Берман напишет книгу философских стихов, а потом вдруг выяснит, что такую же тысячу с лишним лет назад уже написал какой-нибудь Шота Руставели.
Он сказал, что Рокотов никогда не женится, так как текста не имеет и объясняться в любви может только при помощи футбольных приёмов, которые не всем девушкам нравятся. В общем, наговорил много невероятного, остроумного, по-настоящему смешного.