Аркадий Минчковский – Небо за стёклами [сборник] (страница 45)

Ей хотелось написать матери большое письмо. Дважды она принималась за него, но не знала, куда посылать.

Вспоминался и отец. Нина закрывала глаза и отчетливо представляла себе их случайную встречу на фронтовой дороге. Он бы, наверное, не сердился теперь на то, что она поступила по-своему.

Однажды она написала в Москву. Хотела узнать, где находится отец. Ответ пришёл только через два месяца. Ей сообщали, что в списках убитых, раненых и пропавших без вести полковник Латуниц не числится.

В Новочеркасск Нина приехала с первыми машинами.

Во дворе бывшего техникума на высыхающей земле штабелями высились ящики с госпитальным добром. Не сняв шинелей, бродили врачи, сёстры и санитары по лестницам и коридорам оставленного немцами, ещё хранящего резкий госпитальный запах здания. Они открывали и закрывали двери, оглядывали новые помещения.

Случайно Нина поднялась на второй этаж боковой пристройки и открыла дверь. В совершенно пустой комнате валялись на полу бутылки с яркими этикетками, пустые коробки, а среди перевёрнутых ящиков стоял рояль. Нина подошла к нему и подняла крышку. Рояль оказался незапертым. Это был старый концертный «Бехштейн». Клавиши его изрядно пожелтели, но были целыми.

Нина протянула руки и взяла аккорд. Неожиданно рояль издал гармоничный глубокий звук. Нина прислушалась. Рояль был отлично настроен. Видно, кто-то из удравшего немецкого госпиталя знал толк в музыке. Нина попробовала сыграть лёгкий пассаж. Затем — начало шопеновского этюда. Как ни странно, но пальцы легко слушались её. Не верилось, что она больше года не касалась клавиш. Нина расстегнула шинель, оглянулась, придвинула ногой к роялю пустой ящик и села на него.

— Шуберт. Баллада! — сказала она вслух и улыбнулась. Так когда-то объявляла она то, что собиралась сыграть.

И тотчас же, не делая паузы, она сыграла «Вальс-фантазию» Глинки. Два раза она сбивалась и начинала снова, но сыграла вальс до конца. Тогда ей вдруг захотелось чего-то иного, более сильного, мощного. Нина попробовала сыграть антракт из «Пиковой дамы» и, не закончив его, вдруг сама не заметила, как перешла к тому, что было самым трудным, но самым желанным. Снова, как когда-то прежде, она попробовала сыграть сонату. Как хотелось ей исполнить её!

Она закрыла глаза. Ушла холодная пустая комната госпиталя. Перед Ниной возникали какие-то лица, лица… Суровые, страдальческие лица раненых, заплаканные женщины, сожжённые деревни, разбитые города… И вдруг Нина поняла, что играет совсем не то, совсем не так, как чувствует, а топорно, грубо. Она положила руки на колени…

— Бетховен?!

Нина вздрогнула и оглянулась. В открытых дверях за её спиной стояли девушки. А через комнату к Нине шел начальник госпиталя. Он был заметно взволнован и не имел обычного строгого вида. Приблизясь к роялю, подполковник снял очки и протёр их платком. Близорукие глаза его были подернуты влагой. Нина поспешно встала.

— Бетховен, — повторил он. — Это вы, Латуниц… Вот уж действительно новость. Что же это вы молчали до сих пор?..

Щеки Нины вспыхнули. Теперь для всех в госпитале открылось то, что столько времени она скрывала. Вначале она боялась, что её начнут считать белоручкой. Чего доброго, будут жалеть. А потом как-то и сама понемногу забыла о своей страсти, и теперь вот…

— Занимались? — строго спросил начальник. — У кого?

— Занималась. Кончила музыкальную школу. Класс Горбачевской.

Начальник кивнул:

— Слышал. Серьёзный педагог. Хм, любопытно…

Он вызвал её к себе через два дня, когда госпиталь уже начал принимать раненых. Роговин, как всегда, устроился с такой обстоятельностью, будто никуда отсюда дальше двигаться не собирался.

— Садитесь, — сказал он, когда Нина вошла в его обставленный множеством застеклённых шкафчиков кабинет. — Садитесь, садитесь… Разговор будет неслужебный.

Он почти силой усадил Нину и заходил перед нею, заложив руки за спину. Так всегда расхаживал он перед операциями. Крупный хирург, в такие минуты он весь собирался и, чувствовалось, всякий раз волновался, как будто шел оперировать впервые. А ведь он брался за самые сложные и опасные операции.

— Так вот, — продолжал подполковник. — Во-первых, уважаемая, надо сыграть концерт для раненых. Не спорьте. Время подготовиться я вам дам.

— Но ведь я… — начала Нина.

— Хотите сказать: «Отвыкла, забыла…»? Имейте в виду, тому, что умел, нельзя разучиться. Нужно повторить всё, что вы знали, и отобрать лучшее. Знаете ли вы, какая это будет радость для других? Догадываетесь?

Нина молчала.

— И ещё, — начальник госпиталя остановился. — Это уже не приказ. Это совет. Насколько я понял, у вас есть и душа, и техника, но надо совершенствоваться, и именно в эти годы. Скажите прямо, вы хотите заниматься музыкой всерьёз?

— Очень! — вырвалось у девушки. — Но, конечно, только когда…

— Когда кончится война?

— Да. — Нина поднялась.

Требовательным жестом начальник снова усадил её на место и задумчиво помотал головой.

— Не думайте, что война кончится завтра. Как бы мы ни шли, до Берлина далеко, а я не согласен остановиться ближе. Так вот, боюсь, что если будете ждать до конца войны, настоящий художник из вас уже не получится.

— Но разве нельзя просто так, для себя?

— Можно. Но если богом дан талант, грех его прятать от других. Поверь мне, — внезапно переходя на «ты», тепло улыбнулся начальник. — Хочешь, я открою тебе одну тайну?

Он заговорщически оглянулся на дверь и уселся за стол.

— Знаешь, кто я такой? Думаешь, подполковник медицинской службы, кандидат наук, неплохой резака-хирург? Нет — я артист. Замечательный скрипач, виртуоз. Да, да… Не смотри на меня так. Я — музыкальная знаменитость, только несостоявшаяся. Слушай. У меня были родители. У каждого были родители. Но у меня были особые родители. Они были бедные люди и обязательно хотели, чтобы я стал человеком. А человек в их понимании был тот, у кого достаточно денег, чтобы жить. С детства я играл на скрипке. Я очень хорошо играл. Об этом говорили все. У меня был учитель. Первая скрипка в ресторане «Континенталь». Мы жили в Киеве. Он считал меня гением, учил бесплатно и говорил, что меня нужно учить музыке дальше. И вот я кончил гимназию. Но у моих родителей было слишком мало денег, и они сказали, что учиться музыке — дело неверное. А вот доктор — это настоящее занятие. К нам иногда приходил доктор. За визит ему платили столько, сколько отец зарабатывал в неделю. И мои родители хотели, чтобы я тоже стал доктором. Я поступил на медицинский факультет. Я его окончил в четыре года и с отличием, и всё это ради того, чтобы потом учиться играть на скрипке. Все эти годы я не расставался с ней и, клянусь тебе, играл не хуже многих, что учились в консерватории. Но шла война, и вместо консерватории я отправился в санитарный поезд. А потом была гражданская война. Я был уже врачом — делал операции. И все эти годы я возил с собой скрипку и играл медикам и красноармейцам, и они тоже считали меня гением. А я мечтал только об одном — о консерватории. Когда я вернулся, в консерваторию было поступать поздно. Я был уважаемым военным врачом. А знаешь, о чем я больше всего жалею в жизни? О том, что не научился играть на скрипке так, как мог. Не стал настоящим большим артистом. А мог. Уверен — мог бы!

Роговин умолк. Вынул платок и вытер нм заблестевший влажный лоб.

Нина встала.

— Можно идти?

Он кивнул, внезапно сделавшись задумчивым и, казалось, далёким отсюда.

Когда настал день обещанного раненым концерта, было уже настоящее лето. Рояль теперь стоял в госпитальном зале. По стенам зала висели плакаты и лозунги, призывающие к победе над врагом. Зал был набит до отказа. Пришли все, кто только мог прийти. Сидели и на подоконниках и прямо на полу перед первым рядом. Стало душно. Тогда открыли все окна.

Никогда, даже перед экзаменом в музыкальной школе, Нине не приходилось так волноваться, как теперь, когда она вышла на шаткие подмостки и увидала сотни устремленных на неё из притихшего зала глаз.

Она начала со Штрауса и сразу же поняла, что угадала, её слушали с удовольствием. Нина чувствовала, как улыбаются люди, захваченные мелодией вальса. Когда она кончила, ей шумно захлопали, и снова сразу же стало тихо. Нина заиграла «Времена года» Чайковского, то, что исполняла в последний раз перед войной на концерте в Ленинграде.

И когда отзвучали последние аккорды и Нина оторвала руки от клавиш, аплодисменты раздались не сразу. Сперва она не могла понять, что произошло, а затем увидела, что люди боялись помешать ей, боялись нарушить миг, который захватил их и заставил забыть обо всем.

Тогда Нина стала играть Шопена, Грига, наконец Бетховена. И всякий раз, как только она заканчивала, ей неистово аплодировали и требовали играть ещё и ещё.

Никогда она не думала, что её будут так слушать!

Нина сыграла всё, что подготовила за эти дни, но её не пускали с подмостков, и ей пришлось, напрягая память, играть то, что она знала прежде. Она чувствовала, что не срывается лишь потому, что ощущает горячую поддержку зала.

Когда наконец она, усталая, в последний раз откланялась, держась за рояль, каком-то солдат на костылях, с торчащей вперед, как забинтованная кочерга, ногой, весело крикнул:

— Спасибо, сестричка. Будто дома побывал!

Начальник госпиталя в этот день уезжал в штаб армии и появился на концерте только в самом конце. Не имея возможности пройти в зал, он слушал Нину, встав за дверью, которая вела на сцену, и, когда Нина, усталая, спустилась туда, встретил её улыбкой.