Аркадий Минчковский – Небо за стёклами [сборник] (страница 3)
Для Ребрикова история с киносеансами не прошла даром.
Между прочим, об этом откуда-то немедленно узнала Ляля Касилова. Она позвонила по телефону и сказала Володьке, что не хочет с ним больше встречаться. Ребриков плюнул и сказал: «Чёрт с ней!..» — хотя сделалось очень обидно.
Но самым неприятным во всём было вмешательство Елены Андреевны.
Володька любил мать. Вероятно, он любил её больше, чем отца, хотя вслух никогда не высказывал своей привязанности. Ему вообще не нравилось, когда люди распространялись о таких вещах, как дружба, любовь, верность. Это, казалось ему, должно быть запрятано где-то глубоко в душе человека. Такую любовь, молчаливую и глубокую, он с раннего детства чувствовал со стороны матери. Елена Андреевна ничем никогда не проявляла особого пристрастия ни к одному из своих сыновей. Больше того, она никогда не восхищалась вслух своими детьми, не выделяла их из окружающих, как это делали многие матери, не предъявляла к ним особых требовании, не считала их необыкновенными и, когда ей хвалили способности кого-нибудь из мальчиков, смущалась.
И всё же Володька видел, вернее — чувствовал эту постоянную трогательную заботу матери, от которой на душе становилось тепло и спокойно. Это было ещё тогда, когда, совсем маленьким, просыпаясь по ночам в страхе перед безмолвием и темнотой ночи, он забирался в её постель и мгновенно засыпал. Это чувствовалось в то время, когда он мальчиком приносил из школы плохие отметки по поведению и Елена Андреевна только укоризненно смотрела на него и мало говорила с ним в те дни. Но эти безмолвные взгляды матери были во сто крат тяжелее и неприятнее громких возгласов и угроз отца, потому что за молчанием Володька угадывал и любовь и глубокую обиду, н ему становилось не по себе.
Он бы никогда не решился рассказать матери о своём увлечении Лялей, хотя отлично знал: скажи Володька ей, она поймёт, поймёт всё так, как понимали его друзья, а может быть, и лучше их.
И вот теперь, попав в неприятную историю, Володька, порядком поразмыслив, решил во всём открыться матери; он знал, как ей будет тяжело, как он огорчит её, но всё же не мог поступить иначе.
Так оно и случилось. Елена Андреевна долго плакала и говорила, что она никогда не думала, что её сын может вырасти нечестным человеком. Володька готов был стерпеть всё, но только не слёзы. Нелегко ему пришлось в те дни.
К счастью, всё удалось скрыть от отца. Потом дело уладилось. Он обещал матери и директору больше никогда не участвовать в подобных историях. Но из школы пришлось уйти.
Самым унизительным было делать вид, будто каждое утро собираешься в школу, чтобы не вызвать подозрений отца.
Иногда Володька шёл гулять. Он бродил по Невскому, не обращая внимания на дожди, которые обильно шли в ту весну. Иногда заходил в кино, но даже удивительно весёлые картины его любимца Чарли Чаплина не радовали в те дни. В одну из таких прогулок по Невскому возле Садовой он встретил Лялю. Она шла под руку с каким-то длинным парнем, очень аккуратным на вид и, наверное, тоже из балета. Володька надвинул кепку и хотел пройти мимо, ко Ляля увидела его, бросила спутника и подошла. Пришлось остановиться. Ляля говорила о том, что очень сожалеет о случившемся и теперь верит, что он ни в чём не виноват.
— Нет, виноват, — зло сказал Володька. — Ещё что?
Ляля, видно, хотела сказать многое, но, смущённая его резкостью, раздумала и, вынув маленький кружевной платочек, начала вдруг плакать и вытирать им слёзы.
Моросил мелкий дождь. В широкой полосе асфальта отражались сверкавшие машины. Через плечо Ляли он видел её спутника, который нетерпеливо прохаживался около Публичной библиотеки, держа жёлтый чемоданчик, тот самый, что так часто носил и Володька. Ресницы Ляли были накрашены, от дождя и слёз у неё под глазами появилась чернота.
— Ну, ладно, мне некогда, — резко сказал Володька и, пренебрегая правилами уличного движения, пересёк проспект…
Наконец экзамены за девятый класс были сданы. Настроение переменилось.
Летом Володька задумался: кем же в конце концов быть?.. В течение последних лет он собирался поочерёдно то стать капитаном дальнего плавания, то актёром, то архитектором, то конструктором самолётов. Так и дожил до семнадцати лет, ничего не решив и ни на чём твёрдо не остановившись.
Но однажды, лёжа на песке у Петропавловской крепости и глядя на бледное ленинградское небо, он вдруг подумал о том, что неплохо бы ему стать, например, кинорежиссёром. Тогда можно будет строить фантастические города, самому писать сценарии, музыку и сниматься. А больше всего нравилось Володьке, что он сможет управлять громадным людским механизмом, быть тем, по чьей воле всё делается.
И, зажмурясь, он довольно-таки отчётливо представлял себя на автомобиле с рупором в руках среди тысячи людей, отдающим приказания на съёмках натуры.
С этими нетвёрдыми мечтами и планами и пришёл он в новую школу.
С Латуницем Нелли Ивановна познакомилась в Киеве.
Шёл двадцать второй год. Не раз переходивший из рук в руки город наконец обрёл покой. Твёрдо установилась Советская власть. Потом начался нэп. На старом Крещатике открылись частные магазины, и твёрдые, хрустящие червонцы появились взамен бумажных миллиардов. В городе шныряли люди, торгующие из-под полы контрабандными духами и помадой.
Неля, так звали её подруги, поступила в частную театральную студию. Больше всего на свете ей хотелось стать актрисой. У неё был голос и слух. Она неплохо пела, но находили, что драматические способности Нелли Стронской превышают музыкальные.
Друзья пророчили ей успех и славу.
Впервые она увидела Латуница на вечере у подруги. Высокий, с чёрными волосами и такими же тёмными глазами, во френче с огромными карманами, в широких галифе и сапогах по колено, военный — новый знакомый — показался ей величественным и красивым.
Латуниц был молод. Только что он вернулся из Средней Азии, где служил в кавалерийском полку. В Киеве жила его мать, — он не видел её всю войну и теперь приехал навестить.
В тот вечер Латуниц был не очень-то разговорчив, а потом вдруг попросил у Нелли разрешения проводить её до дому, и она согласилась.
С этого всё началось. С тех пор он часами ждал её у дверей студии в маленьком кривом переулке. Она выходила, и они долго гуляли по Владимирской горке, шли к Днепру, смотрели на его удивительные красные берега в часы заката.
Редкий пароходик бороздил в те дни днепровскую гладь. Кругом всё дышало величавым покоем.
Им некуда было спешить: Латуниц остановился в маленькой комнате матери, Нелли жила в семье своего многодетного отца — переплётчика.
Они без устали бродили по улицам старого города. Было сухо. Воздух в конце лета был наполнен запахами яблок. По вечерам расточали дурманящий аромат цветущие табаки.
В один из таких вечеров Латуниц неумело и неожиданно сделал предложение, и Нелли так же неожиданно приняла его.
Она любила Латуница и побаивалась его. Он покорял её своей физической силой, уменьем быть сдержанным, твёрдой волей. Прежде Нелли не приходилось встречать таких людей. Однако порой её пугала замкнутость мужа, привычка подолгу молчать, о чём-то раздумывая.
Через год у них родилась дочь. Её назвали Ниной. На время Нелли Ивановна оставила мечты о театре. Латуниц любил дочь своей особой любовью. Он мог часами стоять у коляски и молча смотреть на ребёнка. А потом надевал шинель, уходил и возвращался с какой-нибудь совсем не подходящей по возрасту дочки игрушкой.
Этими игрушками, ожидавшими своего времени, была уже забита и без того их очень маленькая комната в военном общежитии.
Когда Нине исполнился год, Латуниц получил повышение. Из Киева его перевели в Петроград. Нелли Ивановна этому очень обрадовалась. Она снова горела желанием пойти на сцену и надеялась, что в Петрограде, где так много театров, ей это легко удастся.
Они поселились в большом доме, вблизи Манежной площади.
Но в театр поступить не пришлось. Шёл двадцать четвёртый год: безработные актёры обивали пороги посредрабиса. И Нелли Ивановна стала скучать. Латуниц же не умел развлекать жену. С утра и до позднего вечера пропадал он на службе. В свободное время занимался и читал совершенно непонятные Нелли Ивановне книги.
Украдкой она плакала и жалела о лучших годах проходящей молодости. Потом Латуница послали в академию, он уехал в Москву, надеясь сразу же выписать туда семью У Нелли Ивановны снова появились какие-то надежды. Но квартиры в Москве не нашлось. Латуниц написал жене, что придётся пока повременить.
Нина росла. В три года она стала забавной белокурой девочкой, весёлой и смышлёной. Нелли Ивановна завязывала ей огромный бант на голове и называла её Зайкой. С Зайкой ходила она гулять в Михайловский сад. Там Нина бегала по дорожкам, возилась в песке, а Нелли Ивановна сидела на скамейке, читала книжку и с удовольствием украдкой наблюдала, как останавливались и улыбались прохожие, глядя на её дочь.
Там, в Михайловском саду, она и познакомилась с Долининым. Была весна, на улице продавали цветы. И Долинин каждый день являлся с букетом ландышей или пионов. Нелли Ивановна краснела и принимала их. И каждый вечер Нелли Ивановна клялась себе не ходить больше в сад. Но утром обязательно шла, и Долинин уже ждал её на скамейке. А Нина — она сразу полюбила Долинина, — завидев его, бежала навстречу и, сидя у него на коленях, играла золотой цепочкой часов. Долинин смеялся и целовал её в щёки.