Аркадий Минчковский – Небо за стёклами [сборник] (страница 10)
— «Б-е-г-е-м-о-т»!
И от радости сам засмеялся и захлопал в ладоши.
С тех пор он начал читать. Сперва дядя Миша приносил ему книжки с крупными буквами и яркими рисунками. Лёва прочитывал их и моментально запоминал наизусть. Теперь он приставал ко всем, кто только попадался ему в квартире:
— Хочешь, я тебе прочитаю про Мишку?
И, расставив ноги и только для вида заглядывая в книжку, начинал громко декламировать:
Но вскоре к дяде Мише переехала какая-то тётя Лиза. Однажды, когда Лёва по-приятельски, как это прежде бывало, не стучась, вбежал в комнату соседа, новая тётя строго посмотрела на него и спросила:
— Что тебе надо, мальчик?
— Дядю Мишу, — сказал Лёва.
— Дядя Миша занят. Иди играй! — И выставила его из комнаты.
Лёва очутился в коридоре. Дверь за ним закрылась. Лёва постоял, поплакал и отправился к себе.
С тех пор дядя Миша больше не приносил ему красивых книжек. Лёва сказал об этом матери. Она вздохнула:
— Ничего, вот папа заработает много денег и купит тебе книг ещё больше.
Но папа или никак не мог заработать много денег, или забывал покупать Лёве новые книги. Когда Лёва ещё спал, он уходил на работу. Возвращался поздно, гладил Лёву по волосам и садился обедать. За обедом он надевал очки и читал газету, которая называлась «вечёрка». Затем он усаживался к окну на низенькую круглую тумбу и прибивал каблуки и подмётки к ботинкам, — их приносили чужие люди. Если Лёва при этом сильно шумел, мама говорила:
— Тише. Не мешай папе. Он зарабатывает деньги.
Папа часто кашлял. Говорили, что «он нездоров». Лёве не позволяли вытираться его полотенцем.
Книжки ему всё-таки покупали. Но, во-первых, редко, а во-вторых, совсем не такие, как ему хотелось, и он читал всё, что попадалось под руку, но не всегда понимал, что там написано.
В школу он пошёл с семи лет. В первом классе Лёве было почти нечего делать. Он уже умел читать и считать. Учительница хвалила его.
В школе он записался в библиотеку. Никогда он не думал, что на свете может быть столько книг. Во втором и в третьем классе Лёва менял их чуть ли не через день. Он читал всё свободное время и почти не бывал на улице. Потом у него начала болеть голова. Он рос медленно, был слабым и бледным ребёнком. Однажды мать свела его к доктору. Тот долго выстукивал Лёву, прикладывал к его груди такое ледяное ухо, что Лёва вздрагивал.
— Особенно серьёзного ничего нет, — сказал доктор. — Малокровие. Нужно усиленное питание и больше гулять.
С тех пор мама стала кормить его всем, что только могла достать питательного, отбирала у него книги, выпроваживала на улицу. Она прятала от Лёвы книги в угол нижнего ящика комода. Но Лёва знал об этом и помалкивал. Теперь он читал по ночам. Читал в белые ночи, при свете уличного фонаря и даже луны. Так он испортил себе зрение и стал носить очки.
В девять лет он впервые побывал в театре. Повёл их туда учитель пения, Анатолий Павлович. Они пришли на Моховую улицу. Анатолий Павлович сказал:
— Это ТЮЗ, Театр юного зрителя. Значит — ваш театр.
Зал в театре был круглый, а скамейки с высокими спинками горой поднимались одна над другой почти до самого потолка. Это было совсем не похоже на кино, куда ходил Лёва с отцом. Порядок в зале охраняли мальчики и девочки с синими повязками на рукавах, на которых тоже было написано «ТЮЗ». Когда потух свет и началось представление, выяснилось, что впереди видно всё и ничья голова перед тобой не торчит, как это бывало в кино.
Театр удивил и покорил Лёву. Шёл «Том Сойер». Лёва отлично знал эту книгу. Но тут все были живые — и Том, и Гек, и индеец Джо. Они ходили совсем рядом, плыли по реке, дрожали от страха на кладбище. Индеец Джо прыгал из окна судебного зала.
Когда кончился спектакль, не хотелось уходить. Лёва бы, наверное, мог сидеть в театре до утра и всё смотреть и смотреть…
С того вечера он зачастил на Моховую. Лёва с трудом выпрашивал у матери деньги и бежал покупать билет. Он пересмотрел там все спектакли. Иные видел не один раз и с закрытыми глазами узнавал по голосу полюбившихся актёров. Среди них самым любимым у Лёвы был Самарин. В «Разбойниках» Шиллера Самарин играл злодея Франца. Ребята ненавидели его, хотели поймать на улице и избить. Но Лёва понимал, что Самарин только очень хороший артист и потому такой настоящий Франц. Он играл и другие роли — добрых, хороших людей, и тогда его любили все.
Потом Лёву самого избрали делегатом ТЮЗа. Он был счастлив. Теперь он сам, с повязкой на рукаве, стоял внизу, охраняя декорации от стремительно носящихся в антрактах малышей. В дни дежурств Лёва приходил пораньше, с интересом вглядывался в лица актёров, которые перед спектаклем иногда пили чай в буфете.
Там он познакомился и подружился с Самариным. Любимый артист однажды сам подозвал Лёву к столику, велел сесть и выпить стакан чаю с пирожным. Лёва хотел отказаться, но Самарин даже прикрикнул на него, а потом улыбнулся. Не веря такому счастью, Лёва сидел и пил чай с самим Самариным.
Позже Лёва побывал у него дома. Самарин привёл его туда после утренника. Он жил в четвёртом этаже, на углу Фонтанки и Невского. Из окон квартиры был виден Невский проспект, Дворец пионеров, сад и даже купол Исаакиевского собора. Не то что из комнаты, где жил Лёва, — только скучная облезлая стена да кусок крыши, на которой примостилось множество радиоантенн. Все стены в комнате Самарина были заставлены полками с книгами. Кажется, книг было больше, чем в школьной библиотеке. Они не помещались на полках, лежали на столе, на стульях и даже на полу. Никогда прежде Лёва не поверил бы, что у одного человека может быть столько книг. «Неужели же он их все прочитал?» — подумалось Лёве.
Самарин усадил Лёву на диван с выгнутой деревянной спинкой и спросил, не будет ли Лёва протестовать, если он прочтёт ему первое действие пьесы, которую пишет для своего театра. Самарин был не только артистом, но ещё сочинял пьесы.
Разве мог Лёва протестовать?
Артист читал пьесу, а Лёва, притихнув, слушал. Самарин читал так, что, закрыв глаза, можно было себе представить, будто пьеса уже идёт в театре. А Самарин то и дело отрывался и спрашивал:
— Ну, интересно? Не скучно?
Когда он кончил, стал расспрашивать Лёву, что ему понравилось. И Лёва только сказал:
— А что же с ними будет дальше?
И Самарии весь засиял, как будто ему было очень важно Левино мнение:
— Значит, интересно. Спасибо.
С тех пор Лёва не раз бывал у Самарина. Тот давал ему книги. Лёва оборачивал их в бумагу, прочитывал и быстро возвращал. Всякий раз, бывая в кабинете Самарина, он думал о том, сколько же времени нужно человеку, чтобы прочитать все книги, а ведь выходили всё новые и новые.
В седьмом классе Лёва Берман написал такое сочинение о Маяковском, что не только прославился на всю школу, но стал известен и в городском отделе народного образования. О сочинении упоминали на учительской конференции. Старая преподавательница литературы Мария Кондратьевна называла его талантом.
А дома жилось нелегко. Отец часто болел, и мать с трудом сводила концы с концами.
После седьмого класса Лёва хотел пойти работать, но родители категорически запротестовали.
— Не для того мы бьёмся, чтобы ты вырос неучем, — сказал отец.
— Станешь человеком, и мы тогда отдохнём, — заявляла мать.
И Лёва торопился учиться. Учился изо всех сил, ненавидя лодырей и нелюбопытных.
С седьмого класса он полюбил стихи и сочинял их во всякое свободное от занятий и чтения книг время. Потом он написал пьесу для ТЮЗа. Она называлась «Но пасаран!», рассказывала о том, как борются с фашистами и умирают герои испанского народа, и казалась Лёве прекрасной.
К тому времени он уже реже ходил в ТЮЗ, но с Самариным дружбы не утратил. Волнуясь, Лёва отнёс пьесу к нему на квартиру и стал ждать ответа.
Он не сомневался в успехе и уже видел себя в полукруглом зале театра смотрящим свою пьесу. Рядом сидели товарищи по школе, а впереди счастливые мама и отец.
Но получилось не так, как ожидал он.
Самарин сказал, что Лёва безусловно способный парень, в своё время, наверное, будет писать пьесы, но в пух и прах разругал «Но пасаран!».
Видя, как обескуражило это юного сочинителя, он всё же улыбнулся и сказал:
— Спокойствие, милый друг. Драматургия — самая трудная форма. Знаешь ли ты, сколько плохих пьес написал я?
И Лёва легко забыл свою неудачу и снова взялся за стихи. К тому времени их уже стали печатать в «Ленинских искрах», и он стал ходить в литературную группу Дворца пионеров, где считался одним из самых даровитых.
В школе Бермана любили. Он обладал мягким, незлобивым характером. С удовольствием помогал другим писать сочинения, а за тех, кому это не давалось совсем, писал сам.
С девятого класса он был членом комсомольского бюро, а также редактировал школьную газету, которую сам назвал «Мы молоды».
Когда в школе появился Ребриков, он сперва не понравился Лёве. «Верхогляд и фасон», — подумал про него Лёва. Но очень скоро они, к удивлению других, сдружились. Они часто спорили о той или другой книге или кинокартине, но скоро мирились, причём обыкновенно уступал Берман. Ребриков, конечно, не прочёл так много книг, как Лёва. Это Берман без труда понял. Но быстрая сообразительность Володьки, способность всё схватывать на лету восхищали и покоряли Лёву, склонного в каждом человеке находить необыкновенное.