Аркадий Кошко – Уголовный мир царской России (страница 82)
— Вы думаете? — сказал задумчиво граф. — Ну, что ж. Пожалуй, я принимаю ваше угощенье. Но только с одним условием — я сам буду заказывать меню и вина, так как мой желудок не может переварить всякую дрянь. Затек, вот еще что. Чтобы было веселее, пригласите позавтракать с нами двух знаменитых артисток. Они едут с нами, и я вчера с ними познакомился. Одна из них Вяльцева, ну, а другая, другая… Патти.
У меня так и екнуло сердце.
— Неужто та Вяльцева, что так здорово поет у меня в граммофоне «Гайда, тройка»!
— Она самая, а ее подруга познаменитее будет.
— Не слыхивал.
— Не слыхали о Патти? Да ее каждая собака знает. Хотите биться об заклад на десять рублей, что вон тот старенький офицер, и тот ее имя слыхал. Подите спросите у него.
Хоть мне и не хотелось иттить спрашивать, да уж больно было желательно ударить об заклад и пожать графскую ручку. Мы хлопнули по рукам, и я отправился.
— Извините, пожалуйста, за любопытство, господин офицер. Скажите, пожалуйста, слыхали ли вы про артистку Патти? Он удивленно поглядел на меня и говорит:
— Кто же про нее не слышал?
Они хотели еще что-то добавить, да я поскорее раскланялся и отошел. Тоже много вас найдется — желающих выпить за чужой счет, какая мне от тебя польза?
— Да, — говорю, — господин граф, ваша правда!
То-то и оно, раскошеливайтесь!
Я почтительно подал графу десятирублевый золотой, и он как то нехотя заложил его в жилетный карман.
— Вы здесь посидите, — сказал он мне, — а я пойду справлюсь у дам, желают ли они нового знакомства и завтрака.
Я остался один.
Вчерась граф с актерками высадился под вечер в Казани.
Я не прощался, так как, можно сказать, с ними рассорившись.
Расскажу с подробностями. Долго дожидался я графа. Прошло с полчаса времени, а ни его, ни дамочек не было. «Не иначе, кобенятся, — подумал я, — ну да что — мне наплевать. Не хотят — и не надо». Однако они показались, и граф поманил меня пальцем.
Я подошел. «Вот, позвольте Вас познакомить, — сказал мне граф. — Это — госпожа Вяльцева, а это — мадам Патти». — «Очень рады, — говорю. — Много про вас наслышавшись. Обожаю граммофон и часто в Елабуге запузыриваю ваши пластинки, мадам Вяльцева. Очень даже прилично поете, особливо «Гайда, тройка». Она улыбнулась и заметила: «Да это моя любимая песнь». И тут же запела: «Гайда, тройка, снег пушистый, да ночь морозная кругом». — «Она, ей-богу, она! Ейный голос, те же слова и в голосе те же переборы». Посидели, поговорили о разных умных вещах, и в конце концов граф говорит: «Соловья де баснями не кормят, воздух аппетитный, пора и за харчи приняться». — «Что ж, разлюбезное дело», — говорю. И мы отправились в столовую первого класса. Граф сам заказал завтрак, и пока половой накрывал, госпожа Вяльцева села за пьянино и спела про какую-то чайку. Очень у нее ладно и чувствительно вышло. Уселись мы за стол. Подали нам огромное блюдо раков. «Что ж вы не едите», — спросил меня граф. «Нет-с, — говорю, — не употребляю этих шутов». — «Как хотите, — говорит, — нам больше останется». Затем приволокли нам миску свежей икры. Затем — стерляжью уху, затем — сибирских рябчиков, отъевшихся кедровым орехом. Какое-то сладкое, кофе, фрукты. Сижу и сам себе не верю. А тут еще подошел владыко, сел за окном на лавочку — камскими видами любуется. А виды первый сорт: направо горизонты, сзади даль, а налево местосложение. Пьем мы рюмку за рюмкой, стакан за стаканом, и так на душе хорошо делается. Господи ты боже мой, и куда это я только попал. Кругом мозаика да бронза. Насупротив меня граф Строганов с Патти. Под боком сама Вяльцева вино хлещет. «Фу-ты, ну-ты», «ножки гнуты», «Гайда тройка», епископ Палладий… Долго просидели мы за столом. Наконец, граф встали и пошли всхрапнуть часочек. Вскоре и Патти удалилась к себе в каюту, а Вяльцева говорит мне: «Хорошо бы выйти на свежий воздух — подышать». — «Что же, — говорю, — пойдемте». Вышли на палубу, обошли кругом раза три пароход, да только чувствую, что от свежего воздуха меня порядком развезло, в голове все ходуном пошло так, что и сообразить толком не могу, где нос, а где корма. Замутило меня сильно, я и говорю: «Пройдитесь, мадам, вперед и не оглядывайтесь, а я ужо…» Она действительно послушалась и ушла, я же перегнулся через перила, подумал маленько, да и что грех таить, опоганил матушку-Каму. Выпрямился, вытер слезинку на глазах, повернулся — мать честная, аккурат против меня из окошка каюты сам владыка Палладий смотрит. Мне бы, дураку, шагнуть в сторону, будто не заметил ничего, а не знаю, как случилось, с конфуза ли или со страху, а только руки мои сложились корабликом и что-то потянуло меня к нему: благословите, мол, владыко, а они как посмотрят, да и проговорили сердито:
— Проходите, проходите, скотоподобный человек.
Красный от стыда, кинулся я от них и на носу столкнулся с актерками, и рассказал им все, как было. Вяльцева улыбнулась, а Патти, упав в кресло, загоготала на весь пароход: «Вот так история! Ха-ха, это великолепно, воображаю эту сцену. Владыко из окошечка захотел наслаждаться благорастворением воздухов, а вы явили ему этакое изобилие плодов земных. Ха-ха-ха! Побегу, расскажу графу — вот посмеется!»
И она умчалась.
— Что это подруга ваша ржет как кобыла? — сказал я в сердцах. Лишнее она о себе воображает, а приглядеться хорошенько: так ни кожи ни рожи в ней нет…
— Чего вы сердитесь, голубчик? — сказала мне Вяльцева. — Ведь история с вами приключилась действительно смешная. А что касается рожи и кожи, так это вы правильно говорите. Рылом она действительно не вышла.
И долго еще успокаивала она меня и, наконец, приведя в равновесие, пригласила даже к себе в каюту…
Всякий писатель должон авторитет свой соблюдать и учить своих читателей хорошему, а не плохому. Опять же, оберегая подрастающие поколения, которые будут зачитываться моими записками, от всяких венерических соблазнов, я и не буду описывать все то, что произошло у нас в каюте. А жаль, ей-богу, жаль! Есть о чем порассказать. Показала она мне «гайда тройку», одним словом — оскоромился!
Перейду прямо к утру. Протянул я ей четвертной билет и говорю:
— Позвольте пять рублей сдачи.
А она как швырнет мне деньги прямо в харю:
— Что это, — говорит, — вы никак с ума сошли. Мне, такой знаменитости, и такую сумму? Нет, брат, меньше ста рублей не отделаетесь!..
— Позвольте, — говорю, — странные слова вы говорите, и двадцать пять рублей — деньги немалые, а вы, эвона, сто. Взгляните на любую пристань, много мы их проехали, там батраки какие тяжести на спине таскают, а ни один из них, поди, ста рублей за целое лето не выгонит. Вы же одно удовольствие получили, это надо тоже понимать.
А она:
— Вы мне тут зубы не заговаривайте, и если не заплатите, то я вас ошельмую на всю Россию: напою пластинку да и пущу в продажу по дешевке. Зайдете вы там в Елабуге в гости, а хозяева будто невзначай и заведут вам в граммофоне что-нибудь вроде:
«Ехал из ярмарки Синюхин купец, Синюхин купец, мошенник, подлец…»
А то и почище еще, на то я и артистка.
«Экая ядовитая, — подумал я, — и в самом деле осрамит на весь мир».
Ну и черт с ней — отвалил я ей сто рублев, плюнул и ушел к себе в каюту. Весь день просидел у себя в каюте и только после Казани (где они слезли) я вышел на палубу…
Щадя терпение моих читателей, я опускаю несколько десятков страниц из этого своеобразного дневника и перехожу прямо к записи, датированной двенадцатым июня. Под этим числом следовало:
«Ура! Наконец дело налаживается. Целых три дня убил на посещение столицы да на разные справочки по своему делу».
Однако никто толком мне не помог. Сегодня в Лоскутной гостинице, где я стою, познакомился с одним барином, Александром Ивановичем Рыковым. Ну, конечно, разговорились.
Рассказал ему, по какой причине нахожусь в Москве. Они выслушали да и говорят:
— Будьте без сомнениев, я вашу женитьбу обстряпаю.
— А сколько возьмете за вашу услугу? — спрашиваю.
А они:
— Да вы что, голубчик, с ума, что ли, сошли? Я не сваха и, конечно, с вас ни копейки не возьму.
— Как так? — говорю. — С чего вы будете стараться?
— Очень просто, — отвечает, — есть у меня тут в Москве дальняя родственница, польская графиня Подгурская. Хоть происхождения она и знатного, но за душой у нее ни копейки. Хочу устроить ее судьбу, а вы мне кажетесь человеком подходящим. Не знаю, что из этого выйдет, а попробовать можно. Сегодня же повидаюсь и поговорю с ней.
Кипит работа. Александр Иванович сказал мне, что ихняя графиня желают получить мой портрет и подробное письмецо с моим жизнеописанием. Бегу в фотографию.
Вышел я на портрете ничего себе. Цепь во всю грудь, опять же перстень хорошо приметен. Сажусь за письмо.
Тут в дневнике следовало аккуратно списанное письмо — шедевр синюхинской элоквенции. Пропускаю его, предоставляя воображению моих читателей воспроизвести этот документ.
Ответа нет.
Ответа все еще нет.
Молчит как проклятая, а того не понимает, какой вред моему организму наносит.
Александр Иванович мне передал, что мурло мое пондравилось и графиня желают свести со мною знакомство. Я собрался было ехать немедленно, но Александр Иванович сказали, что это невозможно, потому что графиня уезжает сегодня в Питер на поклон к царице. Эвона какая птица! Даже страх берет.