Аркадий Кошко – Уголовный мир царской России (страница 67)
Теперь у меня не оставалось сомнений, что мошенник не удрал из Москвы. Но как было найти его? Документ у него, несомненно, «липовый», да и со вторника, надо думать, он обзавелся новым паспортом.
Я остановился на следующем, правда, далеко не верном способе.
Вызвав к себе агентшу Ольгу Дмитриевну Н., одну из моих способных сотрудниц, я рассказал ей кратко, в чем дело, и предложил ей дать соблазнительное объявление в той же «Брачной газете», смутно надеясь, что мошенники, окрыленные недавним успехом, пойдут на удочку и пожелают пробиссировать номер. Моя агентша поместила следующую публикацию:
В ближайшие два дня моя агентша получила свыше сорока писем и фотографий. По мере получения они предъявлялись незадачливой вдове, но среди них фотографии Сонина не было. На третий день, увидя одну из вновь полученных фотографий, вдова дико взвизгнула:
— Шафер, шафер, евонный шафер.
К этой карточке было приложено письмо:
Моя агентша назначила свидание и познакомилась. «Литератор» стал к ней ездить каждый день, витиевато клянясь ей в любви.
Поломавшись дней пять, она дала, наконец, согласие на брак. Вот как описывала мне она этот торжественный момент и дальнейший ход дела:
— На пятый, примерно, день я, после долгих колебаний, дала свое согласие, но заявила: «Я желаю, чтобы свадьба наша была широко отпразднована в Москве». Он было заупрямился, ссылаясь на расходы, но я сказала, что девять тысяч пятьсот рублей передаст ему в церкви перед самым венчанием мой дядюшка-опекун, остальные же пятьсот рублей пойдут на духовенство, певчих и обед в гостинице.
Он поторговался, говоря, что и трехсот рублей довольно, но затем уступил.
Кстати, я забыла сказать, что он назвался Сергеем Николаевичем Омеговым.
— Вот что, Сергей Николаевич, — сказала я ему, — так как хочу отпраздновать свою свадьбу по-дворянски и шафером у меня будет один кавказский князь, то мне интересно было бы знать, кого пригласите вы к себе в шафера? Нет ли у вас там какого-нибудь графа или барона?
«Газетный литератор» важно откинулся на спинку стула и не без достоинства произнес: «Конечно, у меня есть знакомые и бароны, и графья, да только все они сейчас разобраны, а позову я к себе шафером ученого философа. Он состоит профессором в университете и на механическом факультете читает лекции по международной философии».
Я ответила: «Отлично. Привозите ко мне завтра вашего приятеля и приезжайте сами — вы этак к часу дня, а его пришлите на полчасика раньше: я хочу с ним поговорить».
— Это вы насчет меня справиться желаете?
Я ничего не ответила.
— Ну-ну, хорошо. Все исполню, как велите.
На следующий день в половине первого ввалился ко мне высокий мужчина в огромных очках. Желая, по-видимому, сыграть роль ученого и понимая ее довольно своеобразно, он говорил неграмотно, напыщенным языком, полагаясь, очевидно, на свое искусство и мое невежество.
Его высокий рост, краснинка на носу, а главное — бородавки: одна — на правой щеке, а другая — у левого уха, совпадали с приметами, данными, мне обманутой вдовой.
Словом, я была почти уверена, что предо мной не Иван Иванович Аристидов, как он себя назвал, а все тот же Сонин.
Я весьма вкрадчиво и задушевно расспросила его о моем женихе, и он, как и следовало ожидать, расхвалил его в пух и прах.
Сравнил с Пушкиным и почему-то с «господином Боборыкиным».
Следуя вашему распоряжению, мне удалось за завтраком получить оттиски их пальцев.
— Позвольте ваши тарелки, — сказала я им, — я вам дам чистые.
Они протянули свои тарелки, и я отставила их в сторонку на буфет, бережно охраняя оттиски больших пальцев на их краях.
— Боже, какая рассеянность! Сахару-то я в чай не положила! Возьмите, пожалуйста, сами.
И я пододвинула гладко полированную серебряную сахарницу без ручек. Пятерня того и другого на ней отпечатались, после чего я отставила сахарницу к тарелкам. На прощанье я сказала им:
— Будьте завтра непременно ровно в два часа у моего опекуна и тетки. Они давно желают познакомиться с моим женихом и с вами. И я, с разрешения моих друзей, дала точный адрес квартиры моей «тетушки».
Выпроводив моих посетителей, я немедленно доставила обе тарелки и сахарницу в наш дактилоскопический кабинет. Там отпечатки были проявлены, сфотографированы, подведены под формулу и оказались принадлежащими давно зарегистрированным и хорошо известным нам ворам и мошенникам.
Назвавшийся Сониным оказался московским мещанином Гавриловым с тремя судимостями, его же приятель, выгнанный семинарист новгородской духовной семинарии, — Антоновым, дважды отбывавшим наказание за кражи и мошенничества. У нас при полиции давно имеются их фотографии, таким образом, сомнений быть не может.
Вооруженная этими данными, явилась я к двенадцати часам дня на квартиру, так сказать, «моего дядюшки и тетушки». К этому же времени были приглашены туда и отец Иоаким с дьяконом, венчавшие обманутую вдову и утверждавшие, что записи в церковных метрических книгах были сделаны на основании паспортов бракосочетавшихся, не внушавших сомнений в их подлинности. Причем батюшка, узнав о мошенничестве, возмущенно заявил: «Сочту своим священным долгом изобличить охальников».
В ту же квартиру приглашены были и пострадавшая вдова со своим двоюродным братом — шафером. Четверо наших агентов дополняли эту компанию.
Около двух часов дня я заняла место в гостиной на диване, с книжкой в руках. В одной из соседних комнат уселись батюшка с вдовой и двумя агентами, в другой — дьякон с шафером и двумя нашими служащими. Мы принялись ждать. Ровно в два часа пожаловали и «газетный литератор», и «профессор международной философии».
Поздоровавшись, я предложила им сесть.
— Тетушка с дядей сейчас к нам выйдут, господа. Слыхали ли вы, что произошло сегодня утром на Трубной площади?
— Нет, — отвечают, — не слышали.
— Как же! У трамвая, поднимавшегося в гору, вдруг что-то испортилось, он сначала остановился, а затем покатился под гору назад. Люди на ходу принялись выскакивать, а трамвай все скорей и скорей. Наконец, со всего размаху наскочил на другой вагон.
Конечно, стекла вдребезги, площадка помята, но, что удивительнее всего — нет не только ни одного убитого, но и раненого. Люди отделались синяками да испугом. Ведь бывают же удивительные вещи на свете.
— Ничего тут удивительного нет, — отвечает мне «профессор», — отсырело электричество, вот и все! Впрочем, когда имеешь постоянно дело с такими микроорганизмами, как электричество, радий, космополитизм или трансатлантика, то ничему не удивляешься. Не родился еще тот человек, кто мог бы удивить меня чем-нибудь.
— Так ли, профессор? — сказала я. — Мне кажется, что этот человек уже родился, и довольно давно, целых двадцать восемь лет назад.
— То есть в каких это смыслах? — спросил он.
— А в тех смыслах, что этот человек перед вами.
Я ткнула себя пальцем в грудь.
— Изволите шутить, — сказал он, покровительственно улыбнувшись.
— Да если бы вы сейчас прошлись колесом по комнате, так я бы и то не удивился, а просто сказал бы: «У барыньки в голове миокардит сделался».
— Ладно, не будем спорить, я вам это сейчас докажу, — и, согласно уговору, я подала сигнал, крикнув:
— Дядюшка, тетушка, пожалуйте сюда!
Двери обеих комнат распахнулись, и люди ввалились в гостиную.
Впереди всех батюшка со вдовой. Отец Иоаким, взглянув на моих собеседников и ткнув в них указательным перстом, торжественно и громко заявил:
— Они, воистину они.
Затем тихо добавил:
— Анафемствуйте, вдовица!
Вдова не заставила себя просить и с поднятыми кулаками кинулась на «газетного литератора»:
— Ах ты, мошенник! Ах ты, душегуб! Выкладывай сейчас же мои денежки или признавайся, мерзавец, куда их запрятал!
Агенты вмиг окружили мошенников, и оба они очутились в наручниках. Не дав им времени опомниться и желая довести их изумление до предела, я громко сказала:
— Позвольте, господа, вам представить этих людей. Вот этот — Антонов, вор с двумя судимостями, а этот мошенник — Гаврилов — с тремя.
Так они с раскрытыми ртами и выпученными глазами и были выведены на улицу, посажены в автомобиль и доставлены сюда.
Здесь их обыскали, и на каждом из них были найдены по две с небольшим тысячи рублей, которые ими были признаны принадлежавшими все той же обманутой вдове.
Я поблагодарил мою агентшу за блестяще исполненное поручение и приказал выдать ей сто рублей наградных.
Когда возвращали вдове отобранные у мошенников деньги, то последняя, спрятав их, принялась горько жаловаться:
— Экая я, прости господи, дурища. Послушалась чужого ума.
Обратилась бы я по старинке к свахе, так она бы мне за шелковое платье да за четвертную все бы честь честью обделала. А то нате — сунулась в газеты по-модному — вот и обчекрыжили на тысячу целковых. Чтобы я теперь сунулась бы в какой-нибудь «Брачный журнал», да будь ему неладно, пропади он пропадом. Тьфу!..