Аркадий Габышев – Кровь и мечты (страница 2)
«Как тебе, друг? Панкееву не показывать».
Фрейд улыбнулся. Друг знал о его работе, знал о «Человеке-волке» - и, кажется, решил внести свою лепту в терапию. Или просто не удержался от поэтического высказывания. Фрейд развернул листок и углубился в чтение:
Волки
В моей душе ютятся звери,
Волки, чей голод не утолить,
Я сам же открыл им двери,
И мне же с ними вечно жить.
Они душу мою рвут ночами,
И днём выбиваются из цепей,
Чтобы видеть моими очами,
На мир похожий на Колизей.
Моя степь для них раздолье,
И каждый встречный - враг,
Душа - это выжженное поле,
И то место для начала атак.
Они родились под мой плач,
В темнейшую ночь, под луной,
Как взмахнул рукой тот палач,
Когда весь люд кивнул головой.
Но быстро забыв про мою боль,
Подумав, что похоронили меня,
Они ощутили всю горькую соль,
Не зная, что посадили семена.
Фрейд перечитал стихотворение дважды. Потом отложил листок, затянулся сигарой и посмотрел на бронзовую Афину, занимавшее почётное место на столе.
«Интересно, - подумал он, - кому оно адресовано на самом деле? Мне? Панкееву? Или тому, кто живёт в душе самого автора? Если так, то он справляется. Удивительным образом - без психоанализа. Более того - он их укротил.»
Фрейд аккуратно сложил листок и убрал в ящик стола, туда, где хранил наиболее ценные письма. Панкееву он эти стихи действительно не покажет. По крайней мере, не сейчас. Но в них было что-то важное - какая-то правда, которую стоит помнить.
Он снова взял в руки основное письмо. Друг писал о Нью-Йорке - о том, как город растет вверх, как сталь и стекло меняют лицо земли, как люди там суетятся, строят, богатеют и умирают, даже не задумываясь о том, что у них внутри. Америка, писал друг, это страна, где психоанализ будет нужен как воздух - потому что здесь никто не умеет слушать себя.
«Приезжай, - заканчивалось письмо. - Здесь тебя поймут лучше, чем в твоей Вене. В этом городе тоже полно волков, только они в человеческой шкуре и водят «кадиллаки», а самые лихие из них щеголяют в дорогих костюмах и стреляют друг в друга средь бела дня».
Фрейд усмехнулся и отложил письмо. Он затянулся сигарой, окинув взглядом кабинет, который находился в доме по адресу Берггассе 19 в 9 районе Вены.
Темно-красные стены тонули в полумраке. Книжные шкафы громоздились от пола до потолка, набитые томами по медицине, археологии, истории, философии - корешки потрескались от времени, золотое тиснение местами стерлось в пыль. На полках теснились сотни античных статуэток: ушебти, терракотовые богини, бронзовые идолы, осколки амулетов. Каждая вещь имела свой голос, и все они молчали в унисон. Свет всегда был приглушенным, уютным - тот самый полумрак, что располагает к расслаблению, когда пациент готов открыть двери, которые сам боится толкнуть.
Но главным ключом, открывающим все двери, была кушетка.
Она стояла в центре комнаты, застеленная тяжелым турецким ковром, заваленная расшитыми подушками. Пациент лежал, глядя в стену или потолок, а Фрейд сидел в изголовье - невидимый, но всевидящий. Он копался в людях, в их душах, в их снах, как археолог ворочает пласты земли: осторожно, слой за слоем, пока не покажется что-то ценное, запретное, древнее. А потом доставал это на свет и рассматривал голыми руками.
В дверь постучали.
В кабинет вошел молодой человек. С виду слегка истощенный, с той особенной бледностью, что выдает человека, который мало бывал на солнце. Элегантный, утонченный, но с легкой ноткой меланхолии на лице. Одет в дорогую темно-синюю кашемировую тройку, безупречно белый воротничок, галстук завязан тщательно, но небрежно. Аккуратно подстриженные усы, гладко зачесанные назад волосы, блестящие от бриолина. Правильные, мягкие черты лица, высокий лоб, прямой нос.
Фрейд всегда работал с ним с особым интересом. Было в этом молодом человеке что-то, что цепляло профессиональное чутье.
- Проходите, герр Панкеев. Присаживайтесь.
Он указал на кушетку. Панкеев послушно лег на спину, уставившись в потолок. Фрейд расположился в изголовье - прямо за головой пациента, так, чтобы тот его не видел. Закурил сигару, выпустил первое облако дыма.
Взгляд Панкеева уперся в гравюру, висевшую прямо над ним: древнеегипетский храм, наполовину засыпанный песком. Четыре колоссальных изваяния фараона глядели в вечность, а между ними - темный провал входа, как открытая пасть, как рана в теле скалы.
- Итак. Перед вами фасад храма. Что вы испытываете, глядя на него?
Панкеев молчал. В тишине было слышно только его дыхание - поверхностное, частое.
- Эти фигуры… они охраняют. Они не впустят меня туда… Я боюсь туда войти.
- Они не живые, - мягко сказал Фрейд. - Это не стражники. Это древнеегипетский фараон.
- Но его много. Целых четыре. И они кажутся огромными. Я - мелочь рядом с ними… И они смотрят. Прямо на меня, как…
Пациент снова замолчал.
- Как кто? Как те волки из ваших снов?
Панкеев вздрогнул. Даже через пиджак Фрейд видел, как напряглись его плечи.
- Да… да… верно… точь-в-точь… - голос сел до шепота. - Почему вы до сих пор не убрали это с потолка?
- Чтобы вы поняли: эти титаны не сойдут с гравюры. Как и семь белых волков из ваших снов.
- Но почему я испытываю страх? - в голосе Панкеева прозвучало почти отчаяние.
- Потому что, мой дорогой русский, эти огромные статуи напоминают вам об отце. А их количество - о волках. Вы ощущаете себя погребенным в песках. А вход в этот храм - это ваша боль. Символ запретного знания, к которому вы не решаетесь приблизиться.
Панкеев зажмурился. Пальцы его вцепились в край кушетки.
- Но как? Как мне забыть об этом? Мое детство всегда перед глазами. Я плохо сплю. Иногда ночами не смыкаю глаз. Меня мучают запоры, а если усну… там меня ждут волки.
Фрейд медленно выпустил струю дыма в потолок. Сигарный дым плыл перед глазами Панкеева, и в этих клубах черный прямоугольник храма начинал казаться реальным, физическим отверстием в стене. Сквозило ли оттуда холодом веков или просто сквозило от окна - Панкеев уже не различал.
- Смотрите, - голос Фрейда звучал ровно, гипнотически. - Даже великие храмы были скрыты песком тысячи лет. Но их нашли. Мы сделаем то же самое.
Дым пересекал луч света, проплывал на фоне гравюры, создавая эффект движущегося песка - или тумана, скрывающего подножие статуй. Панкееву показалось, что «песок времени» на картине пришел в движение. Вход в храм то открывался, то снова затягивался дымкой - точно так же, как в его зыбких снах волки то приближались, то исчезали.
Сеанс продолжился до полудня.
Когда они закончили, Панкеев выглядел усталым, но в глазах его появилось что-то новое. Казалось, что он забыл про свои сны, и про свои страхи. Они вышли из кабинета и направились к двери.
- Герр профессор, - Панкеев задержался у порога. - Я всегда хотел спросить: откуда у вас этот иранский ковёр?
Он кивнул на ковер, устилавший кушетку.
- Он не персидский. Турецкий. Мне его подарил кузен Мориц по случаю помолвки с Мартой.
- Прошу прощения, быть может, ошибаюсь, - Панкеев прищурился, разглядывая узор. - Но орнамент… мне кажется, все-таки иранский. Моя мать собирала восточные ковры, я немного разбираюсь.
Фрейд хотел ответить, но Панкеев уже перевел разговор:
- Кстати, на Балканах что-то назревает. Турция имеет свои виды. Один мой знакомый пишет об этом статьи. Троцкий. Что вы думаете?
Они шли по коридору и остановились у двери. Сквозь дубовые створки пробивались приглушенные звуки улицы: цокот копыт, далекий звон трамвая, обрывки разговоров.
- Я далек от политики, - Фрейд поправил воротничок. - Но Балканы - несомненно, пороховая бочка. Первобытность Балкан пробуждает архаическую агрессию у соседей. А Троцкий… Уже не в первый раз слышу эту фамилию. Кто он?