Аркадий Дубнов – Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик (страница 45)

– В каком году?

– Это были 1990–1993 годы. Но сначала нужно было укрепить власть, выдержать схватку с Компартией – тогда она у нас была мощная. Они даже в августе во время ГКЧП радовались, пили шампанское, говорили: «Наконец-то крышка Акаеву, сейчас избавимся от него!» – и писали ГКЧП на меня доносы. Когда мы приступили к реформам, первая была монетарная: мы ввели свою валюту еще до России. Я понимал, что Россия рано или поздно отключит нас от рублевой зоны, и опередил ее, поэтому выиграл. Ельцин злился на меня за это, но потом все прошло. Киргизский сом был введен 10 мая 1993 года – к этому времени у меня были отпечатаны все банкноты. Реализовать это удалось так. В Киргизии было золотое месторождение, и там был маленький золоторудный комбинат. У нас оставалось примерно полторы тонны золота, но не аффинированного (не очищенного от примесей. – Прим. ред.). Аффинаж обычно осуществляли в Новосибирске, а я эти полторы тонны перевез в Швейцарию. Там мы провели аффинаж и заложили золото в швейцарский банк UBS. В парламенте это дело раскрутили: почему в Швейцарию? Акаев на себя что-то записал? А мне нужна была валюта, чтобы напечатать банкноты в Лондоне – это было дорогое удовольствие. В итоге уже к концу 1992 – началу 1993 года несколькими рейсами в Бишкек завезли банкноты. Мы хранили это в тайне – я ждал удобного момента ввести валюту.

– Изначально за четыре сома, я помню, давали доллар.

– Да, сом в Средней Азии ходил почти как доллар.

– То есть некоторое время была твердая киргизская валюта.

– И довольно долго. С ее помощью мы победили инфляцию, а соседи колоссально проиграли, потому что им сбросили рубли, которые в России обесценились после реформы. Помню, через месяц после того, как мы ввели сом, в июне, мы собирались в Ташкенте, и там Борис Николаевич как раз выразил мне свое возмущение. А что мне ему сказать? «Виноват, Борис Николаевич, хотите – секите голову»? Не мог же я объяснить все как есть. И два соседа (Каримов и Назарбаев) мне говорили: «Слушай, ты что делаешь? Ты сам себе подписал приговор, осенью будешь ходить с протянутой рукой. Считай, что твоя карьера закончена». А вышло наоборот. В июле или в августе Россия провела деноминацию, и все старые рубли выбросили в Казахстане и Узбекистане. Конечно, соседи после этого начали винить меня: «Что же ты нас не предупредил! Борис Николаевич к тебе хорошо относится – наверное, он тебя предупредил». Но ничего подобного не было – я им говорил, просто ко мне не прислушались.

Теперь о сельском хозяйстве. Реформа проходила, по Чаянову, в два этапа. В первую очередь мы приняли закон о фермерских хозяйствах – то есть мы первыми вернули частную собственность на землю. Раздали значительную часть, но в Чуйской долине (земли на севере Киргизии. – Прим. ред.) мне помешал своим авторитетом [Апас] Джумагулов. Он был тогда премьером (с 1993 по 1998 год. – Прим. ред.) и уверял, что местные хозяйства – крепкие и их нельзя дробить. В итоге, как их у нас называют, красные директора разобрали самые лучшие земли и технику. Зато на юге – в Нарыне, Таласе и на Иссык-Куле – сельчане утверждали разделы на сходах и по справедливости.

– И это сработало?

– Сработало. Можно сказать, благодаря этому Кыргызстан выжил. И самое главное: мы дали землю всем, включая наших узбеков, и это сплотило население. А потом на юге страны выстраивались очереди по тысяче человек – жители из узбекских селений хотели поработать на наших землях. И наши фермеры нанимали их на сезон.

– Вашим союзником против Компартии тогда было Демократическое движение Кыргызстана (ДДК). С его помощью вы смогли побить коммунистов так, что на некоторое время Компартия даже была запрещена. Впрочем, потом вы вынуждены были разрешить ее деятельность без права на старый, советский бренд.

– Да, совершенно верно.

– Получается, Демократическое движение Киргизии ставило целью только победу над коммунистами – в отличие от народных фронтов в других республиках, требовавших самоопределения или даже государственной независимости.

– Да, и когда коммунисты ушли из политического поля, демократическое движение тоже сошло на нет. Впрочем, потом я все же привлек всех лидеров ДДК во власть – как на местах, так и на центральном уровне. В отличие от Эмомали Рахмона, я со всеми лидерами сотрудничал. Другое дело, что кто-то из них потом уходил в оппозицию, был недоволен и так далее.

– Вы умели договариваться?

– Договаривался, да. Даже с первым, как у нас его называют, «легендарным» парламентом, который меня избрал президентом. Я считаю, что я работал с ним очень добросовестно. Почти каждое утро приходил в парламент и отвечал на все вопросы. Я считал своим долгом поддерживать согласие в парламенте, чтобы там не назревало переворотов и прочего. Потому что, как вы помните, в парламенте заседали два бывших генсека: [Турдакун] Усубалиев и [Абсамат] Масалиев. Все депутаты – их воспитанники. Можете себе представить? Масалиев категорически меня не воспринимал, считал, что я выскочка и меня надо убрать. Усубалиев тоже относился с холодком. Но что я сделал? Я не позволял никому бросать камни в прошлое и в этих двух аксакалов лично. Я вернул им дачи, выделил обоим автомашины. Масалиев как меня всю жизнь критиковал, так и ушел с критикой, а Усубалиев мнение изменил – думаю, из-за моего внимательного отношения. Когда отмечали его юбилей – то ли 80-летие, то ли 90-летие, – я вручил ему героя Кыргызской Республики, ему было приятно. И он действительно этого заслуживал.

– А почему у вас не получилась декоммунизация? Ведь Киргизия – одна из немногих республик, где запрет на деятельность Компартии был закреплен законодательно.

– Нет, законодательно не был. Был мой указ после ГКЧП, но потом я сам же его и отменил – признал, что это была ошибка.

– Вы не хотели охоты на ведьм?

– Изначально я просто поддался давлению окружения. Юристы мне говорили, что сейчас – удобный момент, надо закрыть вопрос. Я не знаю, какова сейчас судьба Компартии… Нет, это была ошибка.

– ГКЧП – очень важный момент в истории Киргизии, единственной страны в Центральной Азии, которая категорически не подчинилась его указам. Как я понимаю, в этом была заслуга Феликса Кулова, который тогда повел себя решительно (в начале 1990-х был министром МВД; по итогам «Тюльпановой революции» 2005 года стал премьером Киргизии, через год был смещен с этой должности президентом. – А.Д.).

– Очень решительно. Достойный генерал.

– В своих воспоминаниях он пишет, что ему звонил командующий Среднеазиатским округом и угрожал…

– И ему звонил, и мне звонил, говорил, что они введут танки, если мы будем делать что-то не то…

– И командующий Панфиловской дивизией звонил.

– Совершенно верно, одна из ее частей дислоцировалась под Бишкеком.

– А Варенников (генерал Валентин Варенников в 1994 был единственным подсудимым по делу ГКЧП, отказавшимся принять амнистию. – Прим. ред.) тоже звонил?

– Нет. Он командовал Сухопутными войсками СССР и ездил тогда к Леониду Кравчуку. Я должен сказать, что у меня были прекрасные отношения с Горбачевым и Ельциным; фактически я обязан Горбачеву тем, что стал политическим лидером (все-таки я был профессиональным научным работником). А в 1990 году он даже направил меня с посланием к Бушу. Почему-то из всех президентов он доверил это мне, и я поехал в Вашингтон.

– Вы тогда уже были президентом Киргизии?

– Да, это было поздней осенью 1990 года. Горбачев пригласил меня и сказал: «Я хочу вам дать поручение. Вы – одно из новых лиц нового Союза, поэтому я хочу, чтобы вы съездили». Буш-старший принимал меня в Овальном зале. Я вручил ему послание Горбачева – тот просил помочь с кредитами, экономическая ситуация была страшная. И другие президенты потом мне завидовали: «Почему это вдруг ты? Любимчик?» Буш принял меня тепло. Представьте себе президента маленькой Кыргызской Республики в Овальном зале! Тем не менее кредитов не дал.

Последний визит Михаила Сергеевича Горбачева в Кыргызстан случился в ноябре 1991-го, перед подписанием нового ослабленного договора и после путча, когда о конфедерации уже не было и речи. Михаил Сергеевич боролся за номинальное место президента, чтобы хоть символически, но сохранить Союз. Когда мы закончили работать над договором – в начале двадцатых чисел ноября – он подозвал меня: «Аскар, я слышал, что у тебя успешно идет земельная реформа…» А мы тогда как раз были передовиками, появились первые фермерские хозяйства, они преуспевали. Он захотел посмотреть, как это работает, и поехал к нам. Как я понял, ему просто надо было развеяться. Видимо, учитывая свою симпатию к Айтматову, он избрал для этого Кыргызстан. Он пробыл здесь целый день и довольный улетел.

А наша дружба с Борисом Николаевичем, как я уже сказал, началась через межрегиональную группу. Первый визит после инаугурации он совершил тоже к нам – это было 22 июля 1991 года. Соседей это очень обидело, но когда они спросили: «Борис Николаевич, как же так? Обычно президент России начинал с Киева или по крайней мере с Ташкента, Алма-Аты. А вы поехали куда-то в захолустье», – он ответил: «Вы не обижайтесь. Когда мне было трудно в 1990 году в парламенте, меня единственный Акаев и поддерживал».