Аркадий Дубнов – Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик (страница 26)

– Вы хотите сказать, что ситуация с негражданами в Латвии сегодня потеряла свою остроту?

– Сейчас гражданство можно получить натурализовавшись. То есть если вы закончили здесь школу – неважно, русскую или латышскую, – вы становитесь гражданином. А для более старшего поколения есть специальный экзамен.

– И тем не менее значительное число людей остается негражданами.

– Когда в 2004 году мы вступили в Евросоюз, очень важно было натурализоваться, потому что тогда прав у граждан Евросоюза было больше, чем у неграждан (речь о возможности путешествовать, работать и учиться за рубежом). В 2007 году всех уравняли. При этом если вы гражданин, вам нужна виза для поездки в Россию, а если негражданин – нет. Поэтому, если рассуждать исключительно прагматически, то мотивация для натурализации становится более низкой: если я негражданин, то могу ездить и на запад, и на восток, а если гражданин, то в Россию или Белоруссию, где живут мои друзья и родственники, мне попасть будет сложнее. В результате натурализация упала с 20 тысяч в 2006 году до одной тысячи случаев в год в настоящее время.

– Давайте вернемся в 1990–1991 годы. Как складывались ваши отношения с Горбачевым, с союзным центром и с Ельциным?

– Меня выбрали председателем Совета министров [Латвии] в мае 1990 года как представителя большинства в парламенте от Народного фронта. Ситуация была тяжелейшая. Контактов с руководством СССР у меня не было вообще. Предыдущее правительство, которое целиком состояло из коммунистов, полностью ушло, не оставив ничего.

– Иными словами, вертикаль власти до этого исключительно соответствовала шестой статье Конституции СССР.

– Абсолютно. Я сам должен был написать политическую платформу нового правительства, чтобы объяснить в первую очередь вновь избранному парламенту Латвии, что мы вообще будем делать. И никто мне в этом не помогал. Конечно, у нас была программа Народного фронта с ее экономической частью, в которой главным пунктом была приватизация, перестройка от командно-административной экономики к рыночной со всеми вытекающими аспектами. Все это было прописано в программах и у нас, и у эстонцев, и у литовцев. Вопрос был лишь в том, как это осуществить. Что нам помогло тогда и что сейчас могло бы помочь в России? Мы иначе провели приватизацию земли. Мы просто вернули ее тем, у кого большевики ее забрали в 1949-м, проводя принудительную коллективизацию (или их потомкам).

– И вы получили поддержку внутри страны и в диаспоре?

– Да. Мы в течение значительного времени восстановили более чем 600 тысяч собственников земли. В моральном смысле это было очень важным шагом, да и юридически это было более обосновано, чем продажа земли за деньги. Помню, что главным тезисом моего первого программного выступления перед парламентом была «финляндизация». Я заявил, что мы будем пытаться поддерживать отношения с Россией на том же политическом и экономическом уровне, на котором их поддерживала Финляндия.

– Но это было всего лишь заявление. Вы же сами говорите, что латвийская экономика была неразрывно связана с общесоюзной.

– Да. Но здесь я скорее имел в виду модель выживания Латвии в условиях ее ухода из СССР. 4 мая 1990 года мы приняли Декларацию о независимости, но в ней был заложен переходный период – процесс в итоге закончился принятием парламентом Латвии окончательного Акта о независимости. Это случилось 21 августа, в последние часы путча ГКЧП, когда на Домской площади еще бушевали БМП с ОМОНом. То есть больше года наше правительство обеспечивало уровень выживания, мы перестраивались и одновременно должны были начать проводить реформы, которые прокладывали дорогу к рыночной экономике. Можно было сколько угодно кричать: «Мы независимы!», но выходишь на улицу – и ничего независимого нет. Все предприятия – союзные, деньги печатаются в Москве.

Я уже в начале июня 1990 года попросил помощи у Альберта Каулса, председателя колхоза «Адажи». Он очень известный человек в Латвии и был тогда советником Горбачева и депутатом Съезда народных депутатов СССР. В июне 1990 года был Съезд КПСС (тот самый, XXVIII, последний), и я приехал в Москву – правда, неофициально, потому что даже в Компартии никогда не состоял. Каулс обещал организовать мне встречу с Николаем Ивановичем Рыжковым (тогда – председатель Совета министров СССР. – Прим. ред.). И вот я прихожу во Дворец съездов, там еще все бурлит, а мы с Каулсом за кулисами подошли к Рыжкову. Я хотел с ним познакомиться, рассказать, что мы собираемся делать. Он, конечно, представить не мог, что мы сразу уйдем из Союза. И я, конечно, ему об этих планах не рассказывал, потому что я и сам не представлял, как это реально сделать. То есть наша встреча была знакомством с новыми обстоятельствами, попыткой найти какое-то рациональное зерно, чтобы не потерять российско-латвийские экономические связи и чтобы все не рухнуло сразу.

Тогда ситуация в Союзе была тяжелейшая. Я помню, как академик [Леонид] Абалкин (ученый-экономист, академик РАН, в 1989–1991 годах – заместитель председателя Совета министров СССР. – Прим. ред.) конкурировал с Явлинским. Явлинский со своими «500 днями» выступил в парламенте, а Абалкин спросил: «Все, что вы сказали, хорошо, но как нам выжить в 1991-м?» А Рыжков так и сказал: «Нас просто [из правительства] выгонят, потому что на севере нечего кушать». Там вообще, говорит, одна репка стоит три – пять рублей. В этот момент вступили те, кто с юга СССР: «У нас овощей навалом, но как их переправить на север? Самолетами?» Ясно было, что в стране все идет вразнос. И, конечно, Рыжков надеялся найти с нами, новыми руководителями балтийских республик, хоть какой-то общий язык. Раньше-то он имел дело только с первыми секретарями ЦК республик, а тут появились мы – люди, у которых другой взгляд на экономику и политику.

– У вас с Москвой были отношения более лояльные, чем у Литвы?

– Да, потому что мы в отличие от литовцев двигались к выходу из Союза постепенно. Хотя было ясно, что в конце концов и мы уйдем. Но это мы в резкой форме не декларировали. Одна из причин разрушения Союза была в том, что Российская Федерация начала действовать по отношению к СССР как самостоятельный субъект. Например, закупочные цены на зерно – тогда его еще закупало правительство СССР – в Российской Федерации были примерно в 2,5 раза выше, чем в остальном Союзе. И сразу начались очень сильные трения: Ельцин – с Горбачевым, [Руслан] Хасбулатов (первый заместитель председателя Верховного совета РСФСР, а потом – председатель ВС до 1993 года. – Прим. ред.) – с Рыжковым. Я присутствовал на разных мероприятиях, где было видно: идет настоящая борьба за власть между руководителями СССР и Российской Федерации. Помню, как Назарбаев выступал категорически против свободы действий в вопросе закупки продовольствия – только 100 %-ная госзакупка, никакой свободной продажи. Я тогда выступил и сказал: «Подождите, может быть, по-другому? Надо какой-то стимул оставить производителям, давайте 20 % пустим в свободную продажу, а 80 % – по госзакупке». Но нет! Мне кажется, что Рыжков тогда начинал понимать, что мои предложения по преодолению кризиса сильно отличаются от мнений тогдашних первых секретарей союзных республик.

– А с Горбачевым удавалось найти общий язык?

– Помню, у меня была большая проблема с назначением своего министра внутренних дел Латвии. Тогда ведь можно было назначить своего главу МВД, только если Союз дает добро. После выборов, на которых Народный фронт победил, я начал как премьер выдвигать кандидатуры министров. За каждого в парламенте надо было голосовать отдельно, претендентам задавали вопросы; поначалу все шло более-менее нормально, но когда речь зашла об МВД, представители Интерфронта в парламенте открыто заявили, что не только не поддержат моего кандидата, но и поднимут настоящий бунт среди милиционеров (значительное число которых составляли русскоговорящие). Тогда еще действующий министр, оставшийся с предыдущего правительства [Бруно] Штейнбрик, отказался уходить – он раньше в КГБ работал, серьезная личность. «Милиция подо мной, а то, что вы какое-то правительство сделали, меня мало волнует», – говорил он. Я тогда пришел к нему в кабинет, а там ОМОН с автоматами, и он говорит: «Я ничего не знаю, уходите».

Чтобы решить вопрос, я поехал в Москву. Сначала поговорил с [Вадимом] Бакатиным – он тогда возглавлял союзное МВД и был не против нашего кандидата. Но не он один это решал, поэтому следующей была встреча с Лукьяновым. Он сказал: «Знаем мы вас, латышских националистов, и никогда в жизни вам этого не позволим!» Тогда я обратился к Горбачеву – подошел к нему в перерыве съезда. У него тогда не было возможности говорить со мной долго на эту тему. В итоге две недели просидел мой новый министр в Москве, но мы все-таки достигли соглашения и вернулись в Ригу вместе с заместителем Бакатина. Только тогда Штейнбрик убрался. Это был очень существенный момент. Однако впереди у нас были еще январские баррикады в 1991-м, а потом путч ГКЧП.

– Были ли у вас еще встречи с Горбачевым?

– В парламенте в Москве мы встречались довольно много. Но 12 января 1991-го на заседании Совета Федерации у нас была личная встреча, третьим на которой был Анатолий Горбунов (председатель Верховного совета Латвийской ССР. – А.Д.). В Литве уже был оцеплен парламент, начались первые столкновения. Мы тогда после заседания зашли к Горбачеву, и я говорю: «Михаил Сергеевич, вы не должны допустить кровопролития». Он мне сказал, что все под контролем. Я приехал домой, сразу отправился на заседание Президиума Верховного совета Латвии и рассказал, что мы с Горбуновым пару часов назад говорили лично и он просил не волноваться. Но по лицам я видел, что мне не верят. А потом в три часа ночи было нападение (советские десантники атаковали вильнюсский телецентр; погибли 14 человек. – А.Д.).