Аркадий Дубнов – Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик (страница 23)

– То есть на это место вас вытолкнула народная стихия?

– Сколько я в те времена работал, и никогда у меня в руках не было повестки дня сессии Верховного совета… Всегда экспромтом – то толпа заставляет провести сессию, то еще кто. Все стихийно, понимаете? Поэтому когда говорят: «Ты был у власти», – я отвечаю, что я был у власти, но самой власти не было.

– Когда вы ушли из власти насовсем?

– На сессии Верховного совета в ноябре 1992 года в Ленинабаде. Мне надо было собрать сессию, чтобы дать правовую оценку отставке Набиева. Но у нас не получилось провести заседание в Душанбе, потому что многие депутаты из числа сторонников президента Набиева боялись. Их уже несколько раз брали в заложники. Мы даже предлагали, чтобы 201-я российская дивизия взяла под охрану Верховный совет. А большинство министров из Ленинабадской области не появлялись на работе, потому что боялись оставаться в Душанбе. Акаев предлагал нам провести сессию в Бишкеке, Каримов – в Ташкенте. В Ташкенте было никак невозможно, а Акаева в Таджикистане уважали (на саммите СНГ, проходившем в Бишкеке летом 1992 года, Киргизия получила миротворческий мандат на урегулирование обстановки в Таджикистане, и, хотя меры не были удачными, таджики тогда киргизам доверяли. – А.Д.). В итоге мы решили, что можем провести ее в Ленинабадской области.

– Потому что проводить сессию Верховного совета Таджикистана в соседней стране было бы унизительно?

– Да, мы так считали. Но Аскара Акаева мы потом поблагодарили за его предложение. В тот период он очень многим нам помог, всегда был доброжелательным. Мы созванивались и советовались с ним, и помощь была безо всяких условий.

– А с Каримовом отношения были хуже?

– У Каримова очень жесткий и властный характер. Сначала я с ним тоже советовался. Один раз он мне позвонил и сказал, что в Куляб надо будет отправить муку на узбекских вертолетах из Узбекистана, а через несколько дней я узнал, что на них отправили оружие. Когда в октябре Кенджаев ворвался с армией в Душанбе, я и Ельцину позвонил, и Акаеву, и Назарбаеву. Написали бумагу в Организацию Объединенных Наций. Каримову я не звонил. Позвонил, только когда выяснилось, что люди Кенджаева на переговоры не идут. Просил подсказать, чего тот хочет, потому что идет война и людей убивают. Просил человеческим языком. А Каримов сказал: «Я не знаю никакого Кенджаева, это твоя страна». На следующий день, когда взяли в заложники и показали по телевизору нескольких сторонников Кенджаева с паспортами граждан Узбекистана, я ему позвонил второй раз. Сказал, что, если он не скажет Кенджаеву, чтобы тот сел за стол переговоров, я сообщу, что Узбекистан напал на нас, и объявлю мобилизацию населения. «Это ваши узбеки, не наши», – отвечал мне Каримов. Но минут через пять Кенджаев позвонил мне и сказал, что готов встретиться. Тогда мы провели встречу в 201-й дивизии (201-я мотострелковая дивизия существовала в СССР с 1943 года; участвовала в войне в Афганистане; в конце 1980-х – начале 1990-х квартировалась в Душанбе, Кулябе и Курган-Тюбе; во время гражданской войны в Таджикистане перешла в юрисдикцию ВС России. – Прим. ред.).

– При посредничестве российских военных?

– Тогда первым заместителем командующего Сухопутными войсками России был генерал-лейтенант Эдуард Воробьев. Он выступил в роли посредника.

– Среди тех, кого Кенджаев привел воевать, в основном были узбекские военные?

– Не военные, а простые узбеки и таджики. И мы, центральные власти, не могли противостоять им.

– Почему?

– Потому что, когда я еле-еле добрался на попутной машине с правительственной дачи до Министерства внутренних дел и стал вызывать министра МВД и председателя КНБ (Комитет национальной безопасности. – Прим. ред.), то выяснилось, что если мы сейчас скажем, чтобы их подчиненные взяли оружие и защищались, то они перебьют друг друга. Министерства оказались разделены по местническому признаку.

– Министерство обороны тоже?

– Министерства обороны тогда не было – только МВД и КНБ. И там уже такое местничество: одна группа – в этой группировке, другая – в другой (в министерствах тогда были представлены три основные группировки: кулябцы в МВД – сторонники Народного фронта; представители регионов республиканского подчинения – сторонники оппозиции; ленинабадцы – противники первых двух группировок. – А.Д.). Поэтому в первый день, когда силы Кенджаева захватили Верховный совет и аппарат президента, с ними никто и не воевал. Силы оппозиции, которые были в городе, эта самая «молодежь Душанбе», воевали с кем-то в другом районе. На следующий день они пришли защищать город и выбили Кенджаева. Мы с Воробьевым тогда выдвигали ему разные предложения. Но он сказал, что хочет быть председателем Верховного совета. Я говорю: «Хорошо, но для этого надо провести сессию». А он: «Давайте я соберу эту сессию». Я говорю: «Освобождай Верховный совет или аппарат президента, чтобы мы привели депутатов туда». Он: «Нет». «Тогда не получится, – говорю. – Освобождай, и мы охрану здания передадим 201-й дивизии. А 201-я дивизия пусть обеспечивает безопасность депутатов». Он и на это не согласился. В общем, во избежание кровопролития, я попросил комдива [Мухридина] Ашурова, чтобы люди Кенджаева сдали оружие 201-й дивизии, сели в машины и чтобы их в сопровождении танков и БТР отвезли в сторону Гиссарского района.

– То есть туда, откуда они в основном и пришли?

– Да.

– Все это было за несколько недель до 16-й сессии, где председателем Верховного совета избрали Рахмонова, которого выдвинули по согласованию с Каримовым и, наверное, с Москвой. Вы на тот момент его знали?

– Да, мы были коллегами: он был инструктором райкома партии в одном районе, я – в другом. Два месяца вместе учились на курсах ЦК Компартии Таджикистана. Потом, когда я был зампредседателя Верховного совета, он был депутатом, и мы с ним встречались, общались.

– А какие у вас отношения были с Москвой? Как российские руководители участвовали в ситуации в Таджикистане?

– Я всегда знал, что урегулировать ситуацию без помощи России нам не удастся. Все время советовался с послом Российской Федерации в Таджикистане Мирославом Сенкевичем. По моему предложению он поселился на государственной даче рядом со мной и многие вопросы я согласовывал с ним. Но, к сожалению, мои предложения не доходили до Кремля. Об этом я узнал во время рабочей поездки в Москву в 1992 году. По имеющейся договоренности я привез с собой представителей наших диаспор и партий. Мы встречались с Юрием Скоковым (секретарь Совета безопасности России в 1992–1993 годах. – А.Д.), он был очень доброжелателен. Встречались с Егором Тимуровичем Гайдаром, с Ельциным. И в присутствии Ельцина мы подписали договор о передаче 201-й дивизии в подчинение Таджикистана. Когда мы обговаривали это, Борис Николаевич сказал, что для того, чтобы он мог с уверенностью передать нам эту дивизию, мы должны создать какую-то управляющую структуру с представителями России. Мы обсудили вопрос о создании Государственного совета при Верховном совете Таджикистана. Председателем Государственного совета Таджикистана при Верховном совете стал я, а Ашуров – заместителем. Пока я был в Москве, я подобрал кандидатуры членов Госсовета, по телефону согласовал их с Президиумом Верховного совета, и мы вроде как создали новый орган. После чего мы с Егором Тимуровичем подписали договор о передаче дивизии.

– В совместное ведение или только под командование Таджикистана?

– Под командование Таджикистана. Тогда Ельцин сказал, что надо будет согласовать решение с руководителями среднеазиатских государств. Я ему ответил, что не получится. Он удивился – почему? Я говорю: «Потому что Акаев возражать не будет, а Каримов будет против, и никакого соглашения у нас не будет». Ну а что мне еще было делать? Надо было поставить их в известность. В свойственной ему манере Ельцин сказал: «Ладно, Назарбаеву позвоню. Тогда будет хотя бы два против одного». И мы с Андреем Козыревым поехали в Алматы. Там все собрались. Как я и думал, Каримов начал всех убеждать, что дивизию возьмут исламисты и будут использовать против народа.

– Это была специальная встреча по вопросу дивизии?

– Да. Когда развалился СССР, за Узбекистаном остался Туркестанский военный округ со всей военной техникой. Они взяли всю технику и вооружение, которые когда-то принадлежали СССР, из Афганистана, и никому это не отдавали. Я говорил, что мы тоже были в составе СССР и теперь требуем свою долю – мы тоже имеем право что-то взять. Акаев поддержал меня, Назарбаев сказал, мол, зачем спорить, все взяли то, что им было положено, пусть этот вопрос решат между собой Россия и Таджикистан. После этой встречи мы полетели с Козыревым на его самолете в Душанбе, где должны были обнародовать принятые решения. По приезду в Душанбе Козырев сказал, что уже вечер и ему надо отдохнуть – завтра, мол, посмотрим. Я позвонил Егору Тимуровичу и сообщил, что Козырев что-то мудрит. А на следующий день он сбежал. Как мне потом сказали, он улетел в Куляб и вернулся в Москву. Так мы и не обнародовали эту бумагу – и про Госсовет, и про другие договоренности. Мне до сих пор неизвестно почему.

– И решение о передаче 201-й дивизии не состоялось?