Аркадий Борман – Синее золото (страница 17)

А здесь она в их лапах. Все может обнаружиться, и тогда, несмотря на самые высокие иностранные связи, ей не выскочить. Но если она сегодня же уйдет, вся ее поездка окажется бессмысленной, а главное, тогда камень пропадет уже наверное. А там ждут, надеются. Деньги так нужны. Так все хорошо и выгодно складывалось. И потом… Паркер. Как же она бросит его? Ей вдруг, неожиданно для себя, стало скучно от мысли, что с ним пришлось бы расстаться.

Неужели, неужели все провалилось и ей не достать от них камня? Нет, нет, она обязана до конца испробовать все возможности. Еще далеко не все кончено. Она еще свободна и, по-видимому, ей ничего не угрожает. Кроме этих намеков Воронова, она ничего не заметила. Решительно ничего. К ней никто не переменил отношения. Да и у Воронова, вероятно, ничего конкретного нет. Просто он за все время совместного житья что-то почувствовал, ну и по дружбе, — она как-то верила в его дружбу, хотя хорошо знала, что он приставлен следить за ними, — советует ей скорее уезжать.

Нет, друзья должны сегодня же уйти, а она останется. Посмотрит. Еще будет время уйти.

Она оглянулась вокруг и полной грудью вдохнула лесной пахучий воздух.

За последние годы несколько раз непосредственная опасность нависала над ней. Угроза смерти витала где-то совсем близко. Уже слышны были взмахи ее больших всеобволакивающих крыльев. Тане всегда было легче переносить эти моменты, длившиеся порой часами, вне города, в природе, и в особенности в родном лесу. Ей всегда казалось, что между деревьями она как-то ускользнет, спрячется. В крайнем случае, ее догонит пуля. Но это так быстро, почти незаметно. Но ее не поймают, не запрут — негде запереть.

А в городе было страшно, каждый дом казался для нее тюрьмой, гробом, куда ее могут запереть и откуда уже никак не выбраться.

Жуть пробежала по спине, когда она вспомнила, как несколько месяцев тому назад, ночью, она уходила от сыщиков по длинным, бесконечно длинным и пустым улицам большого города. Она была одна, осталась одна, чтобы не выдать компаньонов. Она знала, что сыщики идут по пятам. Арест казался неминуемым, а арест в городе для нее был концом. Сразу за четыре каменных стены и стать бездушным объектом в руках этих людей, которых так ненавидишь. Из-за каменных стен уже никогда не выйдешь. Если и не убьют сразу, то перестанешь быть человеком. Не доживешь до тех пор, когда настанет общая перемена.

Сыщики играли с ней, как кошка с мышью. Она бродила по городу больше часа и никак не могла от них ускользнуть.

На одной из улиц навстречу проехал грузный и большой «черный ворон» — тюремный автомобиль. И она уже представляла себя в нем. Но он ее спас. Его огни пробудили в ней мысль. Она с нетерпением стала ждать следующего автомобиля. Даже нарочно вышла на середину улицы. Машина загудела и обдала ее снопом света. Автомобиль ослепил ее, а за ней, в каких-нибудь ста метрах, и сыщиков. Было достаточно времени, чтобы шмыгнуть в боковую улицу и тут же, за углом, плотно-плотно прижаться к впадине в стене и пропустить их вперед.

То было в городе, ее любимом городе, где она выросла и который раньше для нее был таким беспечным, нарядным и веселым, а теперь, как и все города России, стал страшным и чужим, захваченный злыми духами, воплотившимися в человеческие образы. Теперь она бродила по родному городу как лесной зверь, пробирающийся по населенному месту, чувствуя, что охотники караулят его за каждым углом.

Вне города она тоже пробиралась осторожно и с опаской. Но тут было привольнее. Почти на каждом шагу есть укромный уголок, куда можно спрятаться, где можно укрыться. А главное, нет этого ужасного ощущения непроходимости этих страшных каменных стен, из которых нет спасения. Просто запертая комната, в обыкновенном деревенском доме — это не так еще страшно, это не так безнадежно.

Она по опыту знала, что не так легко укараулить арестанта в обыкновенном деревенском доме. Два раза она уходила из-под замка. Один раз, ночью, когда кругом все уже спали, караульный, огромный детина, открыл дверь в комнату, где она была заперта. Он хотел посмотреть, что она делает. Но не успел он опомниться, как его глаза стал ужасно сильно щипать какой-то порошок.

Пока он их тер, арестованная уже была на улице и быстро скользнула вдоль забора к камышам около речки.

В другой раз она спустилась на одеяле из окна второго этажа. Самое трудное было бесшумно разбить стекло.

Здесь, в Отрадном, где она жила уже почти два месяца, ни один дом ей не был страшен. Ну куда они ее могут посадить? В дом Хилидзе или в арестантскую рядом с казармой. Правда, там решетки на окнах, но против решеток есть простое средство. А потом повезут сто верст на лошадях до железной дороги. Сколько возможностей бежать.

Но главное-то, это все ее фантазия. Ну хорошо, Шарика проследили. Им нужно уходить. Но не могли же они заметить ее связи с ними. Она все время была так осторожна. Почти никогда не оставалась ни с кем из своих наедине. Казалось, не могло возникнуть никаких подозрений.

Тане было так досадно, что дело провалилось, так не хотелось в этом признаваться, с этим мириться, что она просто отмахивала мысли о том, что она ничего не может сделать. Не хотела думать об этом. Рассудком она понимала, что ничего больше сделать нельзя, но упрямо не хотела окончательно отказываться, хотя и знала, чем она рискует.

Она медленно поднималась по холму, задумчиво подбирая ветки и отбрасывая их в сторону. Время от времени она посвистывала и ее мысли были где-то очень далеко.

Время уже шло к вечеру, и холодные тени легли на поляны и кусты.

— А я вас давно ищу, где вы были, Таня? — окликнул ее Паркер, появившись из-за поворота тропинки. Как всегда последнее время, при встрече с нею радостная улыбка озарила его спокойное лицо.

— Но что с вами, что случилось? — продолжал он уже с тревогой в голосе. — В чем дело?

— А что? Ничего не случилось. Почему вы спрашиваете?

— Неправда, я вижу. Я знаю, что что-то произошло. Я никогда не видел у вас такого лица.

— Нехорошо, Паркер, вы меня испортили. Смотрите, как я распустилась. Больше этого не будет. Так нельзя, — ответила она, грустно улыбаясь и прямо смотря в его глаза. — Больше не буду, — и она положила свою руку на рукав его толстой, рыжей в крапинку куртки.

— Но в чем же дело? Что же произошло? Таня, мне надо поговорить с вами.

— О чем, Паркер? Опять о том, Таня ли я Дикова? — задумчиво спросила она и он понял, что ее мысли где-то очень далеко.

— Нет, не о том, а о более важном для меня, а может быть, и для вас, Таня.

— Что, Паркер? — она была все еще где-то далеко, но уже поняла, о чем он хочет говорить с ней.

— Таня, хотите быть моей женой? Милая, я вас так люблю.

Он взял ее за обе руки и пристально посмотрел ей в глаза. В них он прочел ответ. Он весь окунулся в их радость и счастливый блеск. Они сверкали синим золотом и теперь он знал, что это его золото.

— Паркер, не надо… Сейчас не надо… Я не принадлежу себе.

— Вы замужем? Вы помолвлены? Я ведь ничего не знаю о вас. Решительно ничего. Даже до сих пор не уверен в вашем имени, хотя и обещал верить вам.

— Нет, я не замужем и сейчас не помолвлена, но…

— Что но? Я же вижу в ваших глазах ответ. Что же вас связывает?

— Паркер, я связана гораздо сильнее, чем замужеством или помолвкой. Милый, не нужно сейчас об этом говорить — нельзя. У меня есть обязанности, долг, который я должна исполнить до конца, как исполняли и исполняют мои друзья. Нельзя, не надо ни о чем говорить, мой дорогой… Пойдемте, сейчас нельзя. А потом… Если будет когда-нибудь потом…

Она говорила с большим сдержанным волнением, стоя рядом с ним на узкой лесной тропинке. Молодые весенние листья их закрывали со всех сторон. Она держала Паркера за руки выше кистей. Ее мизинец соскользнул с материи и коснулся его кожи. Ток пробежал в каждом из них. Он видел, как две жилки забились с обеих сторон ее уже захваченной весенним загаром шеи. Под тонкой голубой кофточкой, которая виднелась из-под расстегнутой синей кожаной куртки, он ощущал дыхание ее груди. Всем своим существом он знал, что она так же тянется к нему, как он к ней.

Их лица были так близко друг от друга, так, что почти не надо было делать движения, чтобы коснуться ее приоткрытых губ. Они обожгли его и он, высвободив свои руки, привлек ее к себе. Он ощутил ее ответ, ответ всего ее существа. Ему казалось, что больше нет времени и никогда бы не сказал, что не прошло и минуты, как она, быстро выскользнув, отошла в сторону, пригибая березовые ветки, поправила рукой прядь волос, одернула куртку и стала ее застегивать на все пуговицы.

— Не надо, милый, я же сказала, что нельзя.

Он видел, что в ней происходит борьба, что она произносит эти слова не только для него, но и для самой себя. Он подошел к ней, но она повернулась и быстро пошла по тропинке.

— Таня, я настаиваю. Почему не надо? Вы же свободны, вы же… — Он никак не мог произнести — «вы меня любите». Замялся и сказал:

— Я же вам нужен.

— Я же вам ответила, милый, разве надо еще спрашивать? Только об этом сейчас больше не нужно разговаривать. Сейчас нельзя друг друга связывать. Меня нельзя связывать. Я…

— Что вы?

— Но вы же сами догадались. Что-то подозреваете. Не спрашивайте меня, я не могу вам всего рассказывать.