Аркадий Арканов – Антология сатиры и юмора России ХХ века (страница 47)
Если бы я был соколом, то обязательно разыскал бы тот самый исторический зеленый дуб, на котором, по свидетельству хора им. Пятницкого, состоялось историческое прощание двух соколов, один из которых был Ленин, другой — Сталин. Хотя говорят, что второй сокол никогда с первым соколом не прощался и в буквальном смысле слова в гробу его видел. Но это чисто троцкистская брехня, а я предпочитаю верить исторической правде хора им. Пятницкого, ибо ни ворон ворону, ни сокол соколу глаз не выклюет…
Если бы я был соколом, то до смерти Иосифа Виссарионовича — отца всех физкультурников, птиц и пресмыкающихся, я был бы, скорее всего, сталинским соколом. а во время славного застоя — космическим соколом. При этом никогда бы не забыл данную мне для соблюдения секретности радиокликуху и не попал бы в народный фольклор, согласно которому некий незадачливый космонавт был выведен на орбиту, но, одурев от перенесенных перегрузок, полностью потерял ориентацию и испуганно заорал по радиосвязи: «Кто я? Кто я?» А в ответ услышал твердый голос с Земли: «Сокол» ты… твою мать!»
Если бы я был соколом в лихое нынешнее время, то уж, во всяком случае, не соколом Жириновского, а, скорее всего, соколом-демократом с ограниченной ответственностью. А еще лучше — соколом-посредником с неограниченными возможностями. И, пролетая над гнездом таможни, уносил бы я в клюве стратегическое сырье, а приносил бы в том же клюве водку «Смирнофф» — самую чистую водку в мире, чтобы даже самый нищий пенсионер мог почувствовать разницу… между «Роялем» и роялем в кустах и белым «Мерседесом» в исполнении Маши Распутиной — однофамилицы не самой лучшей водки в мире.
Если бы я был соколом, то ни за что не стал бы президентом, ибо президент всегда опаздывает… с точностью до минуты, с точностью до копейки. А точность — вежливость королей. А если бы и стал президентом, то непременно — калмыком. В крайнем случае, его охотничьим соколом, чтобы в любой момент сорваться с его плеча или перчатки и вонзить когти в ускользающую добычу. Ибо надо летать! Надо летать! Надо летать!.. А не можешь летать — уползай… Или уезжай…
Впрочем, если бы я был соколом, моим именем могли бы всего лишь назвать одну из станций Московского метрополитена.
Рукописи не возвращаются
I
В помещении журнала «Поле-полюшко» частенько пахло газом.
Редакция размещалась в бывшей людской особняка графа Ефтимьева. Сразу после революции сюда завезли двадцать кроватей и организовали госпиталь для раненых. Когда окончилась гражданская война и раненых стало значительно меньше, кровати вывезли.
Несколько лет помещение пустовало, находясь в опечатанном состоянии, после чего превратилось в детский сад, тем более что население города Мухославска к тому времени заметно увеличилось. Тогда-то в подсобке была установлена обыкновенная плита, которую после ввода в эксплуатацию знаменитого газопровода «Саратов-Моск-ва» заменили на газовую, что в конце концов и сыграло роковую роль в жизни редакции журнала «Поле-полюшко». Но об этом позже.
Причина, по которой в помещении редакции частенько пахло газом, была экономически объективной. Город Мухославск славился на всю страну своей спичечной фабрикой. В Оймяконе, в Благовещенске, в Термезе, в Мукачеве, в Сингапуре, на Островах Зеленого Мыса, в освобожденной Анголе и даже в спецмагазине для сотрудников советского посольства в Вашингтоне можно было встретить знаменитые мухославские спички.
Поэтому в самом Мухославске они являлись предметом повышенного спроса, или, в новейшем определении, дефицитом. Кроме того, химзавод имени таблицы Менделеева выпускал яды-пшикалки против тараканов, клопов, муравьев, мышей, крыс, волков и экспортировал их в Австралию, где ими травили неуемно размножавшихся кроликов. Яды-пшикалки обладали резко специфическим запахом, что делало их пригодными в качестве дезодорантов. По известным причинам яды-пшикалки-дезодоранты тоже являлись предметом повышенного спроса, и достать их не было никакой возможности.
Казалось бы, что общего между запахом газа в редакции журнала «Поле-полюшко», спичками и ядами-пшикалками-дезодорантами? А вот что. Журнал «Поле-полюшко», как и любой уважающий себя журнал, имел туалет, в котором, естественно, отсутствовал дезодорант. Дезодорирующий эффект производил едкий дым от зажженного факела из неподошедших рукописей. Но дело в том, что в силу спичечного дефицита редакционная коробка хранилась у вахтерши Ани, которая, чтобы ее всякий раз не тревожили сотрудники, каждый день в десять часов утра зажигала газовую горелку. И стоило войти в помещение редакции какому-нибудь сотруднику или просто, не дай бог. автору, как возникавший сию же минуту сквозняк задувал пламя горелки, после чего вахтерша Аня, чуя запах газа, шла в подсобку и снова зажигала горелку, ворча при этом по обыкновению: «Вот ужо взорвемся в одночасье».
II
Алеко Никитич сидит в своем кресле, откинувшись на спинку, заложив левую руку за голову, вытянув ноги, и делает сквозь зубы «с-с-с», что означает: ничего, все нормально. Все так, как и должно быть. Журнал выходит, тираж растет, нареканий нет. Индей Гордеевич на месте. Дамменлибен услужлив. Внучке третий годик. Хорошая девочка. Машенька. Рыженькая. Стоит дедушке прийти с работы, как она забирается к нему на колени и щекочет нежными ручонками его лысую голову. С-с-с. Алеко Никитич проводит правой рукой по своей лысой голове. Зря только Поля вышла за скрипача. Он, конечно, парень нормальный, но что это за профессия? Ведь не Ойстрах же. Не Ойстрах. Хотя внучка прелестная. Уронили Мишку на пол, оторвали Мишке лапу. Алеко Никитич снимает телефонную трубку.
— Рапсод Мургабович? Здравствуй, дорогой! Тут к тебе дама одна подойдет. Дочь бывшего однополчанина. От меня. Пару баночек икорки сделай. Спасибо, дорогой.
Что там у тебя интересного есть? Финский? Оставь пару батончиков. Птория моя обожает. Спасибо, дорогой. Слушай, Рапсод Мургабович, может, с очерком у нас выступишь, а? Воспеть работника прилавка. По-моему, самое время. Поможем. Я к тебе Сверхщенского пришлю.
Алеко Никитич кладет трубку. С-с-с. Дочь однополчанина. Рапсод Мургабович прекрасно знает, что Поля — моя дочь. Соблюдение норм. Но Машеньке необходимы витамины. Алеко Никитич смотрит в окно. Жаркий будет день. Жаркий. Он видит, как люди перебегают с одной стороны улицы на другую под самым носом машин. И он думает: они так торопятся на ту сторону, словно на той стороне их ждет совершенно другая жизнь. С-с-с. Чего тебе, Теодор? Это художник Дамменлибен появляется в кабинете. Без стука могут сюда входить только заместитель Инд ей Гордеевич и Дамменлибен. Дамменлибен во время войны был интендантом и с тех пор страдает категоричностью своих суждений.
— П-п-п-п-п-при… при… — пытается высказаться Дамменлибен.
— Приветствую, Теодор! Что случилось?
Дамменлибен вдруг перестает заикаться и выпаливает на одном дыхании:
— Слушайте Никитич! Моя жена Нелли прекрасная умная женщина у тещи тромбофлебит отвез ее в больницу Петеньке в классе кто-то наделал в портфель я говорю я ветеран войны по-моему это тема для нашего журнала щенок всюду гадит как вам нравится в Римского Папу стреляли я не верю что он турок отдохнуть вам надо Никитич вы подписались на «Америку» слушайте одолжите пятерку в кулинарии антрекоты дают бардак вы помните до войны…
Алеко Никитич любит, когда его называют Никитичем.
— Пятерку я вам одолжу, Теодор, но что вы там нарисовали к рассказу Гайского? Почему у лесорубов такие длинные носы?
— Слушайте Никитич! Моя Нелли умная женщина со вкусом вспомните Сойфертиса у меня был командир хохол и ничего мы с ним вчера выпили три пули вынули из Папы бардак у нашей Ани по-моему появился мужик что мне трудно укоротить носы слушайте Никитич дайте еще трешку и я вам буду должен девяносто шесть щенок всюду гадит бардак сп-сп-сп-сп… сп-сп-сспас…
— Не стоит, Теодор. А носы сократите.
Дамменлибен исчезает. Алеко Никитич слышит за дверью знакомый короткий смешок и томительное шуршание колготок. Это проходит по коридору машинистка Оля. Олечка. Олюшка. Олюля. Входите, Ольга Владимировна. Садитесь. Она садится. Нога на ногу. Вызывающе, Алеко Никитич смотрит в угол кабинета, чтобы не видеть Олиных колготок. Ух, Оля! Как дела, Ольга Владимировна? Алеко Никитич закрывает дверь кабинета на ключ. Как дела, Ольга Владимировна? Она очень похожа на его первую жену Симу. Как он любил Симу! У нее были такие же прямые волосы, такие же мягкие.