Аркадий Арканов – Антология сатиры и юмора России ХХ века (страница 37)
— Что ж это вы, товарищ, — произнес майор учительским тоном, — туда с одной группой, обратно с другой?
— Замечтался, — извиняясь, сказал Забелин.
— Да-а, — протянул майор. — Непорядок…
И он медленно возвратил Забелину паспорт.
Теперь пропасть была справа от Забелина, только казалась еще страшнее и безнадежнее в нараставшей с каждой минутой темноте.
Кто-то запел. Колымага подхватила громко и нервно, как бы отгоняя страх, поглядывая на Забелина и опасливо, и угрожающе.
«Вот так, р-раз — и нету», — подумал Забелин, скосив взгляд в сторону бездны. И он робко запел вместе со всеми, виновато улыбаясь усатому брюнету и обнявшей его за шею блондинке:
— И-и с полей уносится печаль, и с души уходит прочь тревога…
И пел до тех пор, пока колымага не остановилась у колоннады.
Он едва успел на почту и, задыхаясь, протянул провинциально-красивой девушке паспорт. Та пошуршала конвертами в отделении на букву «З» и, извиняясь, сказала:
— Пишут.
Как хорошо, когда мы
во что-то верим…
— А все-таки хорошо, старина, что мы в форме, прекрасно себя чувствуем, полны желаний, в силах и при памяти. И это несмотря на то, что нам уже по семьдесят восемь, — сказал Иван Николаевич, обращаясь к тому, кого он назвал стариной.
— Дя, Петя, — сказал старина. — Это чудесно… Хотя нам уже по восемьдесят семь, а не по семьдесят восемь.
— Что? — спросил Иван Николаевич. — Ты что-то сказал?
— Я?! — изумился старина. — Нет, Миша, ты меня знаешь. Я всегда молчу.
Иван Николаевич встал. Вернее, он так решил, будто он встал, возмущенный наглостью:
— Нет! Ты, старина, сказал, что я вешу восемьдесят семь килограммов.
— Вы меня не так поняли, Василий Алексеевич. Это во мне сто восемьдесят семь сантиметров. И потом, я не люблю, когда при мне матерятся.
— Извините, — смутился Иван Николаевич. — Мне показалось, что вы меня подозреваете.
И он сел. Вернее, решил, что сел, удовлетворенный.
— То, что ты. Костя, продолжаешь заниматься гантелями, еще не дает тебе права обвинять меня в дезинформации, — сказал старина и нервно закурил чайную ложку.
— О! Гири — моя слабость, — засмеялся Иван Николаевич и вытер слезы. Он взял со стола спичечную коробку и начал ее отжимать. — Смотри! Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль, минус один, минус два…
— Гиря-то пустая, — поддел старина.
— Во-первых, это не гиря, а коробка! А во-вторых, встать! Смирно! — закричал Иван Николаевич. — Я интеллигентный человек и не потерплю никакого капитулянтства! При чем здесь коробка?.. Ну что, стыдно? То-то. Ладно. Я пошутил. Лучше скажи, почему ты до сих пор куришь?
— Привычка. — смутился старина и покраснел. — Одни расходы. — он затянулся ложкой. — дорого… Шесть штук — два сорок. И без фильтра… Так-то, Витюша.
— Не смеши меня, старина, — сказал Иван Николаевич и заплакал.
— Скорее всего, это грустно, — произнес старина и расхохотался. — А в общем, я рад тебя видеть.
— А я рад тебя слышать, — успокоился Иван Николаевич.
— У тебя, Коля, всегда было хорошее зрение, — сказал старина.
— А у тебя — слух… Вы что-то сказали?
— Я?! — опять изумился старина. — Я молчу уже второй час. Если вы хотите меня унизить, товарищ капитан, извольте. У меня тоже есть свои козыри.
— Пики? — встрепенулся Иван Николаевич.
— Никак, нет-с, сударь! — оскорбился старина. — Сабли! И не забывайте, что вы у меня в гостях!
— Это ты у меня в гостях, старина, — грустно сказал Иван Николаевич.
— А это уже чересчур! — гаркнул старина и попытался подняться с кресла, но так и остался сидеть на диване.
— Чересчур или не чересчур, а я должен идти спать, — сказал Иван Николаевич. — Меня ждет супруга. Хорошо, что у нас еще есть желания.
На этот раз он по-настоящему встал и скрылся в шкафу.
Когда из кухни вышла Дарья Федоровна — супруга Ивана Николаевича, старина сказал:
— Ваш муж Степан… В общем, держитесь, Марфа Яковлевна…
— Неужели он все-таки отравился грибами? — улыбнулась Дарья Федоровна и поправила прическу.
— Не уверен. Поэтому и не обгоняю, — пробурчал старина.
— Что ж, пойду приму меры, — сказала Дарья Федоровна.
Она вошла в туалет, спустила воду и закричала:
— Алло! «Скорая»? Это я! Да. Именно так…
…Утром в квартиру пришли два газовщика. Обнаружив Дарью Федоровну в туалете, Ивана Николаевича в шкафу и какого-то совсем старого дядьку, сидящего на диване с ложкой во рту. они успокоились. Значит, все в порядке. Отавное, чтобы не было утечки газа.
Восстановление вчерашнего черепа
по сегодняшнему лицу
От автора.
Байрон появился в Литературном кафе, как и обещал, в 16.30. Тургенев уже ждал его за столиком возле рояля. Увидев Байрона, Тургенев свистнул.
— Привет, старик! — сказал Байрон, усаживаясь напротив Тургенева.
— Tti почему хромаешь? — спросил Тургенев.
— Да загудели этой ночью у Державина, — ответил Байрон. — Гёте приехал из Германии, привез потрясную переводчицу. Ноги от шеи! Ну, взяли четыре по ноль семьдесят пять, и у Гёте еще литр «Мозельского» был… В полпервого Фонвизин завалился из Дома кино с двумя телками и с какой-то певичкой из Франции… Она у него в «Недоросле» снималась…
— Виардо?! — насторожился Тургенев.
— Блондиночка.
— Она, — мрачно произнес Тургенев. — Вот скотина!
— Ну, туда-сюда. — продолжал Байрон. — Гёте насосался и начал танцевать с телками, а я, значит, переводчицу стал утешать этим самым «Мозельским», черт бы его побрал, и так наутешался, что, веришь, не помню, как отрубился. Очнулся в ванне, весь мокрый. Выхожу — уже утро. Державин в сосиску. Я на балкон, а там почему-то лошадь стоит. Хотел оседлать, в стремя не попал, и — с балкона… Хорошо, хоть второй этаж был… А все с «Мозельского»!
— Да-а, — сочувственно сказал Тургенев, — мешать — дело последнее.
— Выбрали, мальчики? — спросила подошедшая официантка Люба.
— Значит, так, Любаня, — весело потирая руки, начал Тургенев. — Маслица… И триста водочки.
— И еще бутылочку, чтоб потом недозаказывать, — уточнил Байрон.