Аркадий Арканов – Антология сатиры и юмора России ХХ века (страница 18)
Я почувствовал, что мне невероятно трудно стоять на двух ногах, и опустился на передние. Сразу стало легко, и я затопал копытцами по паркетному полу…
И тут я подумал: «А почему я здесь, когда вся моя отара на лугу?..»
Мне мучительно захотелось свежей травы, я боднул дверь и выбежал из кабинета… Сзади себя я услышал:
— Следующий!
Но я не понял, что это такое, и разобрал только «е-е-е»…
Чабан гнал нас через узенький мосток на большую зеленую равнину, усыпанную желто-белыми ромашками…
Мне было приятно среди своих и беззаботно.
И вдруг молнией сверкнула какая-то чужая, непонятная мне мысль: «Теперь дома все покроется пылью…»
Сверкнула и погасла. Я съел ромашку и стал пастись, как все.
Кросс
— Завтра пойдете на десять километров! — сказал мне начальник отдела.
— Куда? — поинтересовался я.
— Не «куда», а «как», — сказал начальник отдела. Десять километров на лыжах… Кросс…
— Да… Но мне пятьдесят три года.
— А это не имеет значения. Мы должны обеспечить массовость. Приказ есть приказ.
— А когда я получу суточные? — спросил я.
Начальник отдела покрутил около виска пальцем:
— Вы что, серьезно?
— Разумеется. Все-таки десять километров…
— Пойдете за свой счет, — сказал начальник отдела. — Потом оплатим.
И он указал мне на дверь.
Всю ночь мы с моей старухой не сомкнули глаз, готовя меня в дорогу, и к утру наконец чемодан был уложен.
— Не занашивай рубашки, — говорила мне моя старуха. — Меняй их чаще.
В хозяйственную сумку она уложила еду.
— Здесь курица, — сказала она, — десяток яиц, котлеты, как ты любишь, термос с бульоном, пирог с яблоками… Остальное будешь прикупать в дороге…
И старуха моя разрыдалась окончательно.
— Прости, если что не так было, — сказал я дрогнувшим голосом. — Все-таки прожили мы с тобой хорошо.
— Береги себя, — сказала она, — обо мне не беспокойся и, главное, возвращайся с победой.
В десять часов утра на станции Реутово мне нацепили на грудь номер 184, и я стартовал…
Придя в себя после первого потрясения, я увидел, что справа от меня, слева, спереди и сзади шли еще мои сослуживцы и много других сотрудников, с которыми я раньше не был знаком. Каждый из них имел свой номер на груди.
— Вы не устали? — спросил я у номера 12, когда мы прошли восемь метров.
— Пока держусь.
— А я буквально валюсь с ног…
— А вы крепитесь, старина, — подбодрил меня номер 12. — Говорят, что скоро наступит второе дыхание…
— Да, — ответил я. — И, кажется, последнее…
Около трех часов дня, когда мы вошли в лес, упал на снег номер 200. Упал как подкошенный и умолял нас бросить его, а самим продолжать движение…
— Жене моей скажите прощальное слово, — хрипел он, — и передайте кольцо…
Мы подняли его, сделали ему искусственное дыхание, привязали к номеру 95 и тронулись дальше…
Однажды на рассвете неожиданный рывок совершил номер 70.
— Куда вы? Куда вы? — закричали мы.
— Мне необходимо быть дома в пятницу! — бросил он. — У жены день рождения!
Бедняга, видимо, потерял счет времени, потому что уже было воскресенье. Недели три еще его сутулая спина с номером 70 маячила перед нами, служа своеобразным ориентиром, но потом и она скрылась за деревьями. Мы продолжали идти вперед, невзирая ни на какие трудности…
— Когда вы получили последнее письмо из дома? — спросил меня номер 50, ожесточенно работая палками.
— Очень давно, — ответил я грустно, отталкиваясь что было силы. — Жена пишет, что дома все хорошо. Она уже на пенсии. Внук пошел в школу. В городе провели метро…
— Да-а! — мечтательно произнес номер 121. — А у нас уже, наверное, лето… Жара небось стоит… Птички поют… — И он смахнул слезу.
Номер 92 до кросса был профессором математики и убежденным холостяком, но, впрочем, большим любителем женского пола.
— Здесь, кажется, неподалеку проходит женский кросс, — шепнул он. — Может, порезвимся, если ветра не будет?.. Потом нагоним, а?
— Это неспортивно по отношению к другим, — сказал я.
— Ну, как знаете, — буркнул он и начал бриться…
Больше я его не видел. Правда, номер 13 уверяет, что слышал ночью чьи-то крики о помощи. Все может быть. Не исключено, что профессора задрали волки…
Пронеслись годы. Когда я после кросса вернулся домой, старуху свою я не застал, а на столе меня ждала ее записка:
«Милый! Меня забрали на соревнование по бобслею. Никто не знает, что такое бобслей, но подозреваю, что это что-то женское. Прощай навсегда!»
Везунок
Я стоял на желтом берегу и смотрел на море.
Солнце буравило пупок. Кепка надвинута была на самый нос. Так я и стоял. И простоял бы, наверное, долго, если бы не резкий порыв ветра. Зелененькая моя кепка, видно, обозлившись на меня за что-то, сорвалась с головы и полетела к горизонту. Шлепнулась на воду, надулась и закачалась. Жирная чайка камнем кинулась на нее, клюнула и взмыла вверх, убедившись в том, что это не рыба…
Кто-то за спиной у меня заботливо и мягко произнес:
— У вас кепку унесло в море.
Это был тот чудак, которого я заприметил уже неделю назад. Каждый день он и одна аккуратненькая фигурка приходили на пляж, и ни разу я не видел, чтоб он загорал или купался. Каждый день они расставляли тент, под который он забирался и сидел там в халате и соломенной шляпе. Он был искренне расстроен тем, что мою кепку унесло в море.
— Спасибо вам большое, — сказал я очень вежливо.
— Пойдемте к нам под тент, — сказал он так, словно у меня умер близкий человек и он приглашает меня к себе домой, где мне будет не так одиноко и тоскливо.
Под тентом он снял халат. Такой белой кожи я никогда не видел. Она была такой белой, что я надел темные очки. Аккуратненькая фигурка встала, приподнялась на цыпочки и заложила руки за голову. Изумрудного цвета купальник, казалось, был нарисован на ее теле. Она по-пружинила немного на носках и ушла в море, а мы остались вдвоем под тентом.
— Как хорошо! — сказал он.
— Дождей нет, вот и хорошо.