Аркадий Арканов – Антология сатиры и юмора России ХХ века (страница 109)
Зонты и плащи жмутся друг к другу, переминаясь с ноги на ногу. Им холодно. Но они стоят. И мы двигаемся между ними.
«Смехача ведут!.. Смехача ведут!» — слышится вдоль стен этого живого коридора. — Досмеялся!.. Так ему и надо!.. Смехача ведут!..»
Молчание и шепотки затягиваются, и я обращаюсь к своему эскорту:
— Чего приуныли?
Молчат. Только от зонта к плащу, от плаща к зонту шепотом передается мой вопрос.
— А мне вас жалко…
«Жалеет! Он их жалеет!..» — шуршат зонты и плащи. — Они его казнить ведут, а он их жалеет!.. Во дела!..»
— А ты нас не жалей! — мрачно хрипит затылок. — Ты себя жалей!
— Ну как же, — отвечаю я. — Погодка-то!.. Мне ведь только туда, а вам еще обратно возвращаться!
Молчат. Зонты и плащи начинают неодобрительно гудеть:
— Старо!..
— Зачем над людьми издеваешься!..
— Его бы на их место!..
Где-то высоко-высоко за облаками бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса.
От живого коридора отделяется плащ. Я узнаю его. Это начальник отдела, в котором я работаю.
— Как же так? — говорит он. — Вы уходите от нас, можно сказать, навсегда и оставляете нашу стенгазету без юмора? Может, придумаете что-нибудь на ходу?
И он протягивает мне стенную газету нашего предприятия.
«Вот уж много лет подряд наш директор бюрократ» — пишу я ему в «Уголке для юмора».
— Вот здорово! — кричит он, размахивая стенгазетой. — Ну, пригвоздил!
Поднимается невообразимый галдеж. У всех в руках появляются стенгазеты.
— И нам тоже!.. И нам тоже напиши! — несется со всех сторон.
— Я не знаю, что кому надо! — пытаюсь отбиться я.
— То же самое!.. То же самое!..
Все наперебой протягивают мне стенгазеты. Глаза горят. И я всем пишу: «Вот уж много лет подряд наш директор бюрократ!»
И все довольны. И всем подошло… Я никогда раньше не знал, что каждый человек — редактор стенной газеты…
— И мне напиши, — не оборачиваясь, протягивает мне стенгазету затылок. — Я тоже редактор… У нас тоже много лет подряд…
Его стенгазета называется «С плеч долой!».
Я пишу ему то же самое. И он тоже остается доволен. Я это вижу по затылку.
Где-то высоко-высоко за облаками бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса. Только это не труба. Это пионерский горн.
«Вставай, вставай, дружок, с постели на горшок!» — поет пионерский горн…
На перроне очень много детей и еще больше родителей. Я стою среди четырех вожатых. Затылок, два профиля. А на четвертого не хочу смотреть. Суконные штанишки на бретельках больно врезаются мне в пах.
А вот моя мать и мой отец. Их уже давно-давно нет.
— Он очень нервный мальчик, — говорит мать затылку и добавляет шепотом: — У него случается ночное недержание…
Но все всё слышат, и весь перрон, покатываясь от смеха, указывает на меня пальцами…
— Возьми на дорожку, — сует мне отец кулек со сливочным печеньем и целует меня.
— Бывают в жизни огорченья! Заместо хлеба ешь печенье! — кричу я на весь перрон.
Все умирают со смеху.
— Умница! — говорит затылок. — Будешь у нас в самодеятельности…
«Бери ложку, бери хлеб и садися за обед» — поет пионерский горн.
Амы все идем, идем, идем…
Все босиком, в одних трусах… Пахнет соснами… Мы играли в казаки-разбойники, и меня поймали…
Четверо казаков ведут меня на допрос. Затылок, два профиля. А задний — предатель. За порцию компота. Он сказал им, где я прячусь. Вокруг ребятня. «Разбойника поймали!.. Разбойника поймали!..»
— А ваша вожатая, — говорю я, — физкультурником зажатая!
— А твоя вожатая — завхозом зажатая, — говорит затылок.
— А угадай, что сегодня на ужин? — спрашиваю я.
— Манная каша, — отвечает затылок.
— Каша манная — ночь туманная! — выкрикиваю я, довольный тем, что подловил его.
Ребята закатываются. Один от смеха падает с дерева.
— Досмеешься! — зло шепелявит затылок.
«Спать, спать по палатам» — протяжно поет пионерский горн. Только это не горн. Это высоко-высоко за облаками бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса…
За несколько шагов до третьей колонны Большого театра, где меня ждет моя будущая жена, а теперь, после того момента, моя бывшая жена, я поправляю галстук и застегиваю пиджак.
Она только что вернулась с пляжа, и от нее еще пахнет водой. Она — это несколько веснушек на носу и растянутые невидимыми резиночками глаза…
— Ты меня любишь? — совсем тихо спрашивает она.
Я хочу так же тихо ответить: «Да, конечно», но нас почему-то обступает огромное количество любопытных. Они сбегаются со всех близлежащих улиц и площадей. Они выдавливаются из ГУМа. Они даже бросили смотреть «Лебединое озеро» в Большом театре и валом валят из его дверей…
«Смехач в любви объясняется!» — таинственно сообщают они друг другу. Откуда им все известно? Ведь мы с ней говорим так тихо.
— Так ты меня любишь? — совсем шепотом спрашивает она.
Все застыли. Сейчас что-то будет…
— Любовь не картошка! Не выкинешь в окошко! — кричу я. Смех перемешивается с возгласами: «Сила-а!.. Любовь осмеивает? Да они ради красного словца не пожалеют и отца!.. Ну дает!»
— Ты меня любишь? — беззвучно шевелит она губами.
— Любовь — что струя из водопроводного крана! Течет, пока не перекроешь! — ору я раздраженно.
От хохота содрогается Большой театр. И опять возгласы:
«Насмехается!.. И чего она в нем нашла?.. Да плюнь ты на него, девушка!.. А здорово он ей, а?..»
— Ты меня любишь? — одними глазами спрашивает она.
— Да… конечно, — говорю я, чуть не плача.
Гулом разочарования встречает толпа мои слова. Им уже не интересно. Они снова заполняют близлежащие улицы. Они снова вдавливаются в ГУМ. Они валом валят в двери Большого театра. Они снова хотят смотреть «Лебединое озеро»…