Аркади Мартин – Пустошь, что зовется миром (страница 73)
<Я не оправдал ожиданий Тараца, когда обменял у Шесть Пути нашу имаго-технологию на мир, – сказал наконец Искандр. – Но в конечном счете я не оправдал ожиданий и Шесть Пути. Махит, сделай это лучше меня; наша линия должна добиться чего-нибудь стоящего>.
Она никогда не слышала, чтобы он так определенно высказывался о размерах собственного отчаяния, о ненависти к себе, которую испытывал. Это было все равно что вечно смотреть в зеркало, в дыру, через которую открывается взгляд на мир, внезапно обретший реальность. Она боялась услышать ответ, неуверенно задавая безмолвный вопрос в склепе их разума:
«Дарц Тарац хотел бы, чтобы Тейкскалаан столкнулся с этими инородцами и чтобы в результате погибли и те и другие. Я могла бы рассказать ему про Шестнадцать Мунрайз, а затем сорвать переговоры на Пелоа-2 и тем самым навлечь гибель на всех нас. Я должна так сделать?»
<Ах, Махит, – сказал Искандр. – Да откуда же мне знать?>
После его слов из ее глаз потекли слезы. Три Саргасс повернулась в ее объятиях и прижала холодные пальцы к влаге на ее щеке.
– Надеюсь, ты плачешь не из-за того, что жалеешь по поводу меня? – спросила она.
Голос ее звучал подавленно, а Махит совсем не этого хотела. Она не могла сказать толком, чего она хочет, но знала, что только не этого: глядя на Три Саргасс, можно было подумать, что Махит ударила ее своими слезами.
– Нет, – сказала она, ненавидя собственный голос, хриплый и сдавленный. – Дело не в тебе, Травинка, совсем не в тебе. Я…
Слова занимали слишком много времени и все равно были тейкскалаанскими. Она замолчала и просто поцеловала ее.
Поцелуй по-прежнему был хорош, и Три Саргасс по-прежнему целовалась со знанием дела – по крайней мере, когда не переживала экзистенциальный кризис, глядя, как император совершает ритуальное самоубийство в прямом эфире на всю империю. Они разъединились, Три Саргасс легла, уткнувшись в плечо Махит, словно они были смоделированы специально друг под друга.
– Тогда, – сказала она живо и весело, с нежностью, которая больно напомнила Махит о Девятнадцать Тесло – то есть напомнила Искандру о Девятнадцать Тесло, что, вероятно, было ближе к истине, – если дело не во мне, то в чем, Махит? Мы вчера так хорошо поработали.
– Это верно, – согласилась Махит. – Поработали хорошо, и нам еще предстоит долгий путь, и…
– Не говори мне, что сомневаешься в своих способностях. Это ведь ты придумала, как им петь. Нам нужно придумать для них имя, другое, кроме «враги», как считаешь?
– Пожалуй, да, нужно, и нет, я не сомневаюсь в своих способностях, я… – Она замолчала. Ее язык словно налился свинцом. Все невропатические боли вернулись в руки, непрерывно искрящееся свечение возникло перед ее глазами, словно ее кололи осколками стекла. Она не знала, что делать, и Искандр не знал, а Три Саргасс и дальше будет приносить ей боль, как сделала это вчера, будет и дальше думать о ней как о «своем умном варваре», а не как о Махит Дзмаре, сколько бы они ни целовались. Не существовало никакой безопасности и никакого возвращения домой.
– Махит, – сказала Три Саргасс и накрыла ее щеку узкой ладонью, сложенной чашечкой. – Мне не нравится использовать методы допроса применительно к прекрасным людям, с которыми я спала, но твое состояние вызывает у меня беспокойство. А так как ты не даешь мне достаточно информации, в конечном счете в дело вмешивается профессиональная подготовка.
Это почти наверняка был ужасный, великолепный и характерный пример юмора, как его понимают в министерстве информации. Это было забавно. И все, абсолютно все было
<В конечном счете, – пробормотал Искандр, прошептал едва слышно, – мы падаем. Это совсем не больно. Падение>.
«Вплоть до внезапной остановки внизу?»
Заразительный смех, и новая волна жуткой, насыщенной скорбью пустоты наполняет ее грудь. Как сильно болят руки.
– Если бы я была, – начала она, закрыв глаза и отворачивая голову от Три Саргасс, чтобы между ними не оставалось ничего, кроме нежного прикосновения и жаркой тьмы за веками, – если бы я была кем-то вроде агента Лсела, каким должна быть с учетом того, как удалось организовать позволение тебе похитить меня, я… должна была бы изо всех сил стараться провалить переговоры с инородцами.
Три Саргасс щелкнула языком.
– Станция Лсел предпочитает бесконечную войну?
Махит вздохнула.
– Нет, – сказала она. – Дарц Тарац хотел бы, чтобы Текскалаан вымотал себя до изнеможения в войне против… того, что эти существа собой представляют. Вся станция Лсес хочет более глубокого политического анализа, и нам определенно не нравятся непрерывные полеты всех этих прекрасных военных кораблей над нашими головами. Но предполагается, что, когда я не работаю с тобой, я должна работать на Дарца Тараца.
Честность была ужасной штукой, но вместе с тем позволила расслабиться всему телу – напряжение спало. «Я думаю, мы оба теперь скомпрометированы навсегда».
<Да ты же находишься на краю света, – пробормотал Искандр. – Может быть, это самое подходящее место, чтобы быть скомпрометированной>.
Три Саргасс поцеловала ее в щеку быстрым и резким прикосновением губ.
– Ты очаровательна, Махит. Когда-нибудь я захочу узнать, почему ты решила сообщить мне все это. Я хороша в постели, но не настолько же.
Махит поймала себя на том, что смеется, хотя все ее инстинкты не советовали этого делать.
– Вряд ли я буду делать то, чего ждет от меня Дарц Тарац, – вот почему, Три Саргасс. И… кто-то должен знать, что я в первую очередь подумала об этом.
– Смысла в твоих словах не очень много, но я подумаю о том, что ты говоришь, – сказала Три Саргасс и разъединилась с ней так, чтобы они могли сесть. – Ладно, давай позавтракаем и подготовимся к спуску на Пелоа-2. Ты же определенно решила не срывать переговоры?
– Определенно, – сказала Махит и потянулась к брошенному бюстгальтеру, который запутался в пружинах верхней койки во время их вчерашних вечерних кульбитов.
– Отлично, – сказала Три Саргасс. – Кстати, голая ты удивительно хороша. Хочу, чтобы ты знала, прежде чем начнешь надевать нижнее белье.
Махит уставилась на нее, а Три Саргасс, улыбаясь доверительной лселской улыбкой, встала, закинула руки за голову, выгнула спину, давая прекрасную возможность Махит рассмотреть все мускулы на ее плечах, на выгнутой спине и водопад ее волос. Она продолжала смотреть, когда Три Саргасс все с тем же ненасытным любопытством, которое было у нее, когда она раздевала Махит, взяла тоненький томик «Опасного фронтира!», оставленный Махит на выдвижном столике, когда она в спешке одевалась, готовясь к их первому полету на Пелоа-2.
– Это лселская литература, – услышала она свой голос и обозлилась на себя за то, что говорит извиняющимся тоном.
Три Саргасс, все еще обнаженная, села за стол и открыла книгу.
– Кто это нарисовал? – спросила она.
– Не знаю, – ответила Махит. Она натянула на себя одежду, села, обхватив колени руками. Она чувствовала себя так, будто готовится к побоям, и даже сама не понимала почему. Не она же это нарисовала. – Какой-то подросток. Я купила это в киоске на одной из наших жилых палуб…
– У вас там много киосков, – сказала Три Саргасс, с отсутствующим видом переворачивая страницы. – В одном из них мне попытались продать пиво из ламинарий. Оно было ужасно.
Пиво из ламинарий было ужасно.
– Кому-то нравится, – сказала Махит. Когда это Три Саргасс нашла время для общения с продавцом пива? До или после того, как столкнулась с Акнел Амнардбат?
– Мне нравится – штриховые изображения выполнены неплохо, и эта вот Эшаракир…
– Что с ней?
– Она немного напоминает мне тебя. Так кажется. Чтобы знать наверняка, я должна прочесть остальное.
– У нас есть время, – услышала собственный голос Махит. – Много времени на это не уйдет. Иди сюда, если будешь читать. Кровать намного удобнее стула.
Сны начались со свернутой расплавленной плоти на ухе министра войны, только это была не министр войны, а Махит Дзмаре в саду, и это было ее лицо. Лицо и маленькие клювы дворцовых певчих, которые тыкались в ошметки уха клювами, пили. Она была похожа на человека, попавшего под удар кассетной атомной бомбы и растворяющегося под воздействием яда. Она отравляла все, к чему прикасалась.
Во сне она возвращала ему его собственные слова. Он помнил эту часть. Она сказала: «Им даже не нужно прикасаться к тебе, чтобы сделать это» – и была заглушена птицами, обожжена склизкой лимфой, а потом она и вовсе перестала быть Махит Дзмаре, а стала одной из их врагов, одной из инородцев, длинношеей и странно-пятнистой, с зубами хищника и необожженной. Совсем.
Необожженной, осторожно держащей одного из дворцовых певчих в своей длиннопалой руке, изящной, если не замечать когтей. Восемь Антидот во сне помнил, что думал: инородец сожрет птицу, помнил, что боялся зрелища убийства, боялся до паники и пытался умолять инородца попридержать кончик его кристаллического ногтя и не убивать птичку, чистящую свои крохотные перышки.
После этого было и кое-что похуже, но это он помнил смутно. Только ощущение, что совершил что-то ужасное, и знание, что совершил это во сне.
Он встал. Принял душ – как обычно, отвернувшись от камер. Оделся в одну из своих экипировок: серое на сером. Он выглядел почти как обычный мальчишка. Почти. Может быть, дети носят разные цвета, но он не знал наверняка. Он откинул назад волосы, расчесал их и выровнял, потом перевязал шнуром из серебра и кожи. Если он не выглядит как ребенок, то, может быть, ему следует выглядеть как шпион. У него был серый пиджак, длиннополый, со слоеными лацканами, взрослый пиджак, который хорошо на нем сидел.