Арий Родович – Эхо 13 Род Которого Нет. Том 1 (страница 2)

Теперь – я сам буду решать.

Глава 1: Пробуждение ну как обычно

Сначала – ничего. Ни звуков, ни голосов, ни мыслей. Пустота. Не страх, не боль – отсутствие. Словно меня вырезали из мира. Не стерильный вакуум, а серая бесконечность.

Это не смерть. Я понял сразу. Потому что если смерть существует, она должна хоть что-то завершать. Завершение – это структура. А здесь нет ни структуры, ни границ. Ни начала. Ни конца. Только точка. Факт: я есть.

Это стало моей первой мыслью.

Мысли начали течь в голове. Медленно. Словно пробирались сквозь вязкость. Сначала – неосознанно. Потом – оформленнее. Я начал осознавать себя. Я был – не просто механизм, не слепой поток импульсов. Я начинал становиться собой. Не одни импульсы, не только реакции. Сознание возвращалось.

Я начал вспоминать. Не образы – факты. Я был гением. И не в том смысле, как это говорят в прессе – а буквально: ум, доведённый до предела. Рациональность. Анализ. Системы. Это не просто память – это инструмент, который включился сам.

И первым выводом стало: что-то произошло. Что-то резкое. Не катастрофа – конец. Я умер. Это был не вывод – импульс. Осознание, которое невозможно отогнать. И в то же время – я здесь. Думаю. Значит, жив? Но как?

Возможно, это рай. Хотя странный. Где встречающие? Где свет? Где клише? Я не верил в рай. И в ад – тоже. Но и небытие не объясняет мыслей. Если я мыслю – я не пустота. Надо ждать. Смотреть. Собирать данные. Пока только начало.

Сколько времени прошло – я не был уверен. Но я почувствовал перемену. Какой-то сдвиг. Намёк на возвращение чувств. До этого я мог только мыслить. Теперь появилось ощущение. Вдох.

Я почувствовал, что дышу. Не метафорически – физически. Тело втягивало воздух, и он шёл глубоко, ровно.

Вдох – длинный. Выдох – тоже. Стабильный. Ровный. Я осознаю: не могу этим управлять, но могу это чувствовать. Не я дышу – оно дышит само. Я просто наблюдаю. Оно дышит – не по моей воле, но ритм кажется родным. Чужое – но не чуждое. Моё – но не подвластное. Как отлежанная рука: своя, но пока не слушается. Не я управляю – я фиксирую. Пока – только так.

И тут – не мысль, не воспоминание – а странное внутреннее несоответствие. Я действую сам, но ощущения – чужие, не такие, как были раньше. Я начал анализировать дыхание. Оно отличалось. Сначала казалось – просто чище, стабильнее. Но по мере наблюдения я всё яснее понимал: лёгкие работают идеально. Ни кашля, ни напряжения. Это было не дыхание сорокалетнего офисного жителя мегаполиса. Это были лёгкие молодого парня. Как я это понял? Всё просто: я не чувствовал той тяжести и усталости при дыхании, которые сопровождали меня в последние годы. Это было похоже на то, как я дышал, когда мне было десять – до того как мегаполис начал разрушать мою систему изнутри. В те редкие дни, когда я оказывался за городом, я чувствовал, как воздух входит свободно, глубоко. И сейчас – то же самое. Даже лучше. С точки зрения физиологии, такие лёгкие могут быть только у человека, который почти не жил в загазованной среде. Всё слишком чисто, ровно, сбалансировано.

Я сопоставлял ощущения, отслеживал детали. Всё говорило о том, что это не моё тело. Не просто обновлённое – другое. Даже пересадка не дала бы такой идеальной работы. Я знал это не понаслышке – сам работал с медициной. Участвовал в исследованиях, видел, как организм реагирует на имплантацию, как органы сопротивляются, как адаптируются. А здесь – ничего. Ни отторжения, ни инородности. Эти лёгкие ощущались так, словно они всегда были моими. Или я – их. Это был новый элемент. Новый пазл. Его нужно сохранить. И анализировать дальше.

Я понял – я могу считать вдохи и выдохи. А раз могу считать, значит, время идёт. А если оно идёт, я в нём. Я жив. Больше, чем мёртв.

Я начинаю считать вдохи.

Один… два… три…

Каждый – как якорь. Как подтверждение того, что мои мысли – это реальность, а я действительно существую. Что есть время. Что оно идёт. Это не мантра – просто способ понять: я внутри линии, не точки. Времени. Пространства. Течения.

Я продолжаю. Десять. Тридцать. Семьдесят. Примерно на сотом вдохе – сдвиг. Сначала едва заметный: воздух изменился. Я больше не просто фиксировал дыхание – начал его осознавать. Это было уже не просто движение лёгких. У воздуха появился вкус, появилась плотность. Возвращение обоняния стало очевидным – к четырёхсотому вдоху оно раскрылось полностью.

Я начал распознавать запахи, и их было слишком много. Слишком точно. Я никогда не чувствовал такого раньше. Вероятнее всего, мои старые рецепторы были сожжены мегаполисом, испорчены неудачными химическими экспериментами, в которых я сам участвовал. Тогда, возможно, я сжёг себе часть обоняния. А здесь всё было иначе. Полнота, насыщенность, яркость.

Я различал десятки оттенков – кислые, тёплые, пряные. Воздух словно стал видимым. Он имел форму, объём, настроение. Я понимал, что могу дать фору даже самому Жан-Батисту Греную. Не просто уловить аромат, а разобрать его на молекулы. Я начинал восстанавливаться. Но уже ощущал разницу – восприятие было точнее, чище, глубже, чем раньше. Это не прежняя притуплённость. Что-то изменилось. И хотя выводы делать рано, разница была очевидна.

Что-то сдвинулось – и в какой-то момент мозг перестал сопротивляться, приняв новую картину мира без лишнего анализа. Запахи стали расшифровываться. Это не больница. Не лаборатория. Не аптека. Я знал, как они пахнут. Это – другое.

Это точно не моя квартира. Здесь – жилое, но не личное. Воздух – мягкий. Влажность – стабильна. Ткань. Дерево. Немного пыли. Травы. И – люди. Их запахи меняются. Кто-то приходит. Кто-то уходит.

Людей было немало. Мужчины, женщины. Но чаще всего – одни и те же. Особенно она. Молодая. Вероятно. Запах духов – лёгкий, дешевый, но не раздражающий. Не знал аромата, но знал: это женщина. Это она меня мыла. Это она приносила еду. Это она оставляла после себя едва уловимый след уходовых средств, мыла, еды. Пища не была ресторанной – скорее, домашней. Супы, бульоны, каши. Иногда – фрукты, иногда – что-то похожее на смузи. Но пахло насыщенно, ярко, вкусно. Настолько, что я чувствовал это телом. Вероятно, меня кормили четыре раза в день. Утром, чуть позже – молочное или кисломолочное, как полдник. Потом обед. И вечером – снова.

Она ухаживала хорошо. Минимум дважды в день меня мыли. Наверное, это было утром и вечером. И всегда была она.

Второй – мужчина. Регулярный, но не по часам. Единственная закономерность – он появлялся каждый вечер, через примерно полчаса после мытья. Как я понял? По числу вдохов. Я считал. Всегда считал. Это был ориентир.

Были и другие. Уборщица. Пахнет средствами, но не агрессивными. И чуть-чуть – пылью. Вероятно, потому что убирается и в других помещениях. Здесь – чисто. Очень чисто. Не стерильно – но аккуратно. Пыль не оседает. Её тут же стирают.

Иногда я чувствовал чьё-то присутствие. Постоянное. Кто-то находился в комнате. Не подходил. Но был. Это не врачи. Не медики. Алкоголь, чеснок, лук – бытовое. Простое. Вероятно, охрана. Надзиратели. Или наблюдатели.

Это – не квартира. Не лаборатория. Не подвал. Это – ухоженное, изолированное пространство. И оно – для меня. Это многое объясняет. Но порождает ещё больше вопросов.

Так и шло время. По моим подсчётам – два, может, три дня. Я не уверен. Но достаточно, чтобы ощутить следующее: звук. Сначала – не слышал, а чувствовал. Вибрация. Как низкий бас в клубе, когда ты ещё снаружи, но подходишь ближе. Он проходит сквозь тело. Пульсом. Эхо. Волной.

Слух возвращался не вспышкой – слоями. Постепенно. Ощущения возвращались одно за другим – медленно, послушно, словно кто-то невидимый включал их вручную. Сначала – шаги. Кто-то топал. Кто-то шуршал. Кто-то ступал так мягко, что звук терялся. Но всё это я начал различать. Появилась структура.

А ещё – подтверждение: тот самый вечерний визит. Мужчина, приходящий через полчаса после мытья. Он не шумел. Он не говорил. Но я знал, что он рядом. Не только по запаху – по присутствию. Нечто, что не передаётся словами. Я просто знал, что он стоит рядом. Может быть, оттого, что не вижу. Может быть, потому что кожа молчит. И тогда всё остальное – обостряется.

Моя логика дня и ночи подтвердилась. После его визита звуки затихали. Всё замирало. Это была ночь. Самое странное – я не слышал ничего извне. Ни города, ни природы. Складывалось ощущение, что комната изолирована идеально. Полная звукоизоляция. Я не мог определить, где нахожусь – в мегаполисе или за городом. Это настораживало. Но не пугало.

Девушка двигалась иначе. Легко. Иногда – каблуки. Иногда – мягкая обувь. Входила, замирала, и почти всегда – шептала. С кем-то. Я не слышал слов. Казалось, говорить в моей комнате было нельзя. Запрещено. Или – опасно. Словно я спал. Или должен был спать. Но это был не сон. Я знал. Я считал вдохи. И знал: я в этом мире. И он – вокруг меня.

Первый голос я различил, когда заговорила девушка, ухаживавшая за мной. К этому моменту я уже был уверен: это именно она. По шагам. По запаху. И теперь – по голосу. Он был мягкий, обволакивающий, бархатный. Она сказала: «Господин, выздоравливайте».

Меня это удивило. Обращение «господин» звучало непривычно. В наше время так не говорят. Оно разрезало воздух – остро, внятно. И в то же время не вызвало отторжения. Звучало естественно. Как если бы это действительно касалось меня. Хотя мысль эта пришла словно извне, будто навязанная. Не совсем моя. Странно. Но я зафиксировал. И запомнил.