Аристарх Риддер – Подпольная империя рода Амато (страница 10)

Заиграла привычная для моего слуха музыка смерти: звуки стрельбы, крики, ругательства и грохот падающих тел сотрясали воздух.

Я стрелял в людей Глинского, но краем глаза следил за своими людьми. Сегодня я узнаю, кто из них перейдет из разряда пешек в ферзи.

За себя я был абсолютно спокоен. Я хорош в рукопашном бою, за последние две недели научился неплохо обращаться с винтовкой — и был приятно удивлён, что порой она куда эффективнее и проще в использовании, нежели сила любого архимага — а в крайнем случае я всегда успею использовать хроносферу.

Что касается огнестрельного оружия, я оценил в ней то, что она не требует концентрации и убивает с такой лёгкостью, какой никогда не даст магия. Последняя, как бы хорошо ни владел ею одарённый, всё равно требует расхода внутренней энергии и сосредоточения.

Пальба продолжалась недолго. Вскоре мои люди одержали верх над противниками. Не без потерь, конечно: четверо моих людей погибло — трое застрелены, у одного я обнаружил нож в брюхе. Я велел нескольким своим людям погрузить их тела в грузовик. Как приеду домой, надо будет поручить Яну организовать им достойные похороны. Они хорошо служили роду и погибли, как храбрецы.

Оставшиеся в живых несколько человек Глинского сдались, лишь один проявил преданность хозяину, показав себя настоящим мужчиной.

— Стреляйте, я не пойду на измену, — плюнул он мне под ноги, когда я подошёл к нему.

— Я бы и не принял к себе на службу предателя, — ответил я с улыбкой. — Этого расстрелять как верного пса Глинского, который непременно попытается откусить нам что-нибудь, если оставить его в живых, — велел я своим бойцам, — а этих, — указал я на сдавшихся, — как изменников.

Пока мои парни учиняли расправу по моему приказу, я направился на второй этаж и принялся открывать дверь за дверью в поисках хозяина дома. За всеми было пусто, кроме одной — она оказалась заперта. Я отошёл на пару шагов назад и с размаху выбил дверь ногой. Ступив за порог комнаты, лицезрел отвратительную картину: Ефим Глинский — высокий, некогда хорошо сложенный, судя по воспоминаниям Андрея, а теперь обрюзгший мужчина, стоял посреди комнаты наполовину обнажённый, а в дальнюю стену комнаты вжались несколько девушек разного возраста — самой старшей было, на мой взгляд, не более девятнадцати-двадцати. Судя по выражению лица хозяина дома, минуту назад он лихорадочно бегал и что-то искал, сейчас его глаза в ужасе метались от меня к двери и наоборот. Половина девушек выглядела едва ли не обезумевшей от ужаса; по их юным лицам стекали слёзы, едва прикрытые тела вжались в стены так, словно хотели слиться с ними. Другая половина девиц выглядела жутко: они сидели или лежали в расслабленных позах, их лица напоминали лица сильно пьяных людей, в глазах застыло странное выражение, лишённое осмысленности. Тут к гадалке не ходи: ублюдок Ефим напичкал их наркотой. Не нужно было быть специалистом в этом деле, чтобы определить, что девушки находились под кайфом. Меня передёрнуло от хаоса эмоций: неподдельное сопереживание этим несчастным хрупким созданиям, отвращение от их вида, лютая ярость к Глинскому… Зло, сотворённое им, не имеет ни единого шанса ни быть оправданным, ни заслужить прощения. Всю жизнь я презирал таких, как он.

— Не убивай меня! Отпусти! Я заплачу денег, сколько попросишь! Я богат, куда богаче твоей семьи! — обратился ко мне Ефим тоном, в котором поразительным образом сочетались ненависть ко мне и безумная жажда сохранить жизнь любой ценой.

— Даже разговаривать с тобой омерзительно, — бросил я, содрогаясь при мысли, что человек может превратить себя в такую вот жалкую пародию на самого себя. — Ты не заслуживаешь лёгкой, быстрой казни. Таких, как ты, я бы подвергал пыткам.

— Мы закончили, господин Амато. — В комнату вошёл один из моих людей. — Какие будут приказания дальше?

— Отведите этого… — Я кивнул на Глинского: — … куда-нибудь и напичкайте до отказа наркотой.

— Простите, что спрашиваю, господин, но зачем?

— Затем, что он должен испытать на собственной шкуре то, что делал с другими.

— Понял.

Боец схватил Глинского, но тот начал вырываться, тогда я прострелил ему ногу — Ефим заорал от боли.

— Вначале займитесь его раной, он не должен умереть от заражения или потери крови, — велел я. — И смотрите, чтобы он ничего не сделал с собой. Я, конечно, сомневаюсь, что этот урод способен собственноручно оборвать свою жизнь, но мало ли, на что только не готов человек в отчаянии…

Боец увёл проклинающего меня Глинского.

— Есть тут кто-то из вас, кто не под кайфом? — обратился я к девушкам.

— Мы не употребляли ничего, — тихо, испуганно ответила старшая из них, указывая на себя и ещё троих.

— Отчего такое разделение?

— Господин Глинский колол только тех, кто отказывал ему в повиновении, — пояснила она все так же испуганно.

— Вам больше не надо называть его господином, — поморщился я. Оглядев их перепуганные лица, добавил: — И бояться его вам тоже больше не надо. Вы все из простых семей?

— Нет, я и она, — всё та же девица указала на стоящую рядом приятельницу по несчастью, — из дворянских семей.

— О как! — Я был, признаться, искренне удивлён.

Ефим, конечно, козёл, но я не думал, что он ещё и безумец. Держать в плену и трахать знатных девиц… довольно опасная затея.

— Напишите свои адреса, — велел я. — Сегодня вы все окажетесь дома.

У одной из пленниц задрожали губы и она, схватившись за лицо, зарыдала.

— Ох, господин… спасибо, спасибо вам…

— Ну-ну, — отмахнулся я, не выносивший женских слёз. — Как я могу узнать адреса тех, кто под кайфом?

— Я покажу вам, где господин… то есть этот человек хранил наши вещи, сумочки и прочее… быть может, там будут документы…

Аристократка-пленница отвела меня к шкафу, открыла его, отодвинула кучу вешалок с костюмами, задняя стенка шкафа оказалась потайной дверью, за которой пряталось отделение поменьше. Там лежала гора шмотья и сумок. Так, не хватало ещё рыться во всём этом.

— Найди мне их документы, — бросил я девице и вышел из комнаты.

Мой человек напоил девушек зельем забвения, которое я взял с собой. Это было совершенно уникальное снадобье из очень редких и ценных трав, сочетание которых стирало воспоминания человека за последние сутки. Как меня просветил лекарь, это зелье широко применялось в тех случаях, когда с человеком происходило какое-то травмирующее его событие: изнасилование, например. Если у родных пострадавшего было достаточно денег, они покупали зелье, давали его жертве, и та забывала драму, произошедшую с ней. Потом человеку могли всё рассказать, а могли утаить правду. Но он в любом случае уже не испытывал душевных страданий, его психика оставалась неповреждённой, даже если его посвящали в то, что с ним было сотворено.

Мне необходимо было, чтобы все, кто видел меня и моих людей в доме Глинского, забыли об этом. Напоив девушек из гарема Ефима, я отправился на поиски других людей, которые могли оказаться в доме. Вскоре обнаружил прислугу, в страхе забившуюся на чердак дома, и жену Глинского и дочь, которые заперлись в подвале.

У обеих дам, которым не посчастливилось быть семьёй мерзавца, случилась страшная истерика. Успокоить их не представлялось возможным, да и острой необходимости в этом не было. Я силой влил в них — они испугались, что я травить их собрался — зелье забвения.

Когда все эти манипуляции были завершены, я велел своим людям отвести жену и дочь Глинского в какую-нибудь комнату.

Зелье имело очень удобное действие: усыпляло человека чуть ли не на сутки. Когда все дамы в доме уснули крепким сном, мои люди собрались в гостиной. Глинский скорчился на полу.

Я решил обшарить его кабинет в поисках чего-то интересного. Документы, найденные в ящиках стола, я прихватил на всякий случай, чтобы показать князю Амато.

А это что такое?

В одном из ящиков лежала камера. Что это за вещь такая и для чего предназначена, мне подсказала память Андрея.

Я открыл экранчик, включил. Увиденное заставило меня вздрогнуть от отвращения второй раз за день: на видео-записи Ефим Глинский вытворял жуткие мерзости со своими наложницами.

Что ж, напрасно ты снимал эти гадости, господин Глинский. Ты сделал всё для того, чтобы твоя смерть была мучительной и страшной.

Я спустился вниз и велел вколоть Ефиму такую дозу наркоты, которая заставит его биться в агонии на протяжении максимально долгого времени. И снимать каждую минуту его страданий на камеру.

Глава 7

Ефим Глинский умирал очень долго и мучительно от передозировки собственной наркотой. Вид его был весьма удручающим. Если бы я не знал, сколько зла в своей жизни сотворил этот человек — честное слово, я бы даже пожалел его.

Я пристально понаблюдал некоторое время за своими боевиками: они вели себя, как настоящие бойцы. Конечно, было неприятно видеть, как человек перед ними бьётся в агонии, но лица моих людей оставались беспристрастными, потому что каждый из них научился отделять себя, свои душевные переживания от работы. Убивать таких гадов было для них работой.

А вот двое бойцов меня разочаровали.

Один вначале, будто заворожённый, глядел на умирающего хозяина дома, затем отвернулся, словно не в силах был дальше смотреть. Моё ухо уловило, как он шепнул рядом стоящему товарищу: «Жаль мужика. Хоть и мудак был, а всё же человек живой. Эх, жаль, что помочь ему нельзя». Его напарник лишь взглянул на него, как на полоумного, и пожал плечами. Тот, который проявил сострадание, был самым юным в моей боевой группе: лет восемнадцати паренёк. Я прекрасно помнил, что он отлично показал себя при отборе — профессионально стрелял.