Аристарх Риддер – Ложная девятка. Том десятый (страница 34)

Панельные дома складывались как карточные. Пятый этаж на четвёртый, четвёртый на третий. Каркасные девятиэтажки рассыпались за секунды. Школы, больницы, детские сады, заводские корпуса обращены в груды бетона и арматуры.

Масштаб разрушений чудовищен. По предварительным данным штаба ликвидации последствий, полностью или частично разрушены более ста населённых пунктов. Без крова остались сотни тысяч человек.

Но вот что необходимо сказать сразу, в первых строках этого материала, который корреспондент «Правды» пишет в палатке полевого штаба, при свете керосиновой лампы, потому что электричества в Спитаке нет и не будет ещё долго.

Люди были предупреждены.

Не о землетрясении. Предсказать землетрясение наука пока не умеет. Но о том, что делать, когда оно произойдёт, жители Спитака, Ленинакана и окрестных сёл знали. Они знали это потому, что за последние два месяца четырежды выходили из своих домов по сигналу сейсмической тревоги. Четырежды проводили часы на сборных пунктах, в палатках, на холоде. Четырежды проклинали тех, кто заставляет их это делать.

Вечером шестого декабря, за тринадцать часов до главного удара, был зафиксирован толчок магнитудой 3,8. Штабы гражданской обороны объявили эвакуацию. Четвёртую за два месяца. Люди вышли из домов. Не все. Не сразу. С раздражением и руганью. Но вышли.

И когда утром седьмого декабря земля ударила по-настоящему, тысячи людей находились вне зданий. Кто-то ещё оставался на сборных пунктах. Кто-то только вернулся домой и не успел подняться на верхние этажи. Кто-то был на пути на работу, на улице.

Палаточные лагеря, развёрнутые накануне ночью, к моменту удара не были свёрнуты. Медицинские бригады стояли на местах. Спасательные отряды гражданской обороны, дислоцированные в районе, начали работу в первый же час. Поимённые списки жителей, составленные при предыдущих эвакуациях, позволили сразу определить, кого искать и где.

Корреспондент «Правды» побывал на одном из сборных пунктов через шесть часов после удара. Палатки стояли ровными рядами. Полевая кухня работала. Люди сидели, закутавшись в одеяла, и молчали. Многие плакали. Перед ними лежал их город, превращённый в плоскую равнину из бетонных обломков.

Одна из женщин, пожилая, сказала корреспонденту: «Я четыре раза ругала Москву за эти учения. А сейчас сижу здесь живая. Мой дом через дорогу. Его больше нет».

Погибли тысячи. Точные цифры ещё устанавливаются. Каждый погибший — это трагедия, которую невозможно измерить и невозможно оправдать. Среди них те, кто был на работе в момент удара. Те, кто отказался выходить на эвакуацию накануне. Те, кого стихия застала в пути.

Но тех, кого могло быть в этих списках и не стало благодаря системе оповещения и эвакуации, в разы больше.

Горе пришло в Армению. Большое горе. Но сегодня, глядя на ряды палаток, на работающие полевые кухни, на спасателей, которые разбирают завалы по поимённым спискам, зная, кого искать, понимаешь: без этой системы, без этих ненавистных людям учений, без упрямства тех, кто не отменил ни одной эвакуации, несмотря на жалобы, потери были бы иными. Не тысячи. Десятки тысяч.

Те, кто проклинал сирену, сегодня живы.

Те, кто не вышел, когда она выла в последний раз, тех ищут под бетоном.

В. Овчинников. Спитак, 8 декабря 1988 г.

Романов дочитал, закрыл папку.

Долго смотрел в иллюминатор. Внизу были горы. Кавказские горы, в которых тысячи лет жили люди, строили дома, растили детей. Горы, под которыми ходили разломы, копившие энергию, чтобы однажды высвободить её за тридцать секунд.

Он поставил на титульном листе визу: «В печать без изменений».

Глава 20

— Слава, как твоя нога? Сильно болит?

Голос Пабло Веласкеса, персонального ассистента, приставленного ко мне господином Нуньесом звучал по настоящему заинтересовано. И говорил он по-русски, с каким-то интересным акцентом, вроде бы всё правильно, даже ударения на своем месте а всё равно не по нашему. слышишь и сразу понимаешь что это интурист.

Было даже удивительно слышать его. Когда мы с Веласкесом познакомились, его русский был ужасен. «Я есть говорить русский. Пабло Веласкес. Помогать, есть контролировать, знакомиться приятно. Слава, спасибо». Вот примерно так. А сейчас великий и могучий у него на очень хорошем уровне.

— Да, спасибо, Пабло, всё нормально, — ответил я нашей няньке, как мы с Катей в шутку называли Пабло.

А потом повернулся к оператору и звуковику.

— Ну что, продолжаем?

Ребята с Гостелерадио дали добро, и, поёжившись на холодном декабрьском ветру Армении, я продолжил.

— За моей спиной то, что ещё совсем недавно было Спитаком. Маленьким, уютным городком в горах Армении. Вон там стояла школа. Прямо здесь, где я стою, был детский сад.

Я повернулся и указал на ещё одну группу обломков.

— А вон там буквально недавно сдали новый микрорайон. Сейчас всего этого нет. И здесь, и в соседних городах то, что люди строили годами, превращено в руины за тридцать секунд. С нами случилась огромная беда. И мы справимся с ней. Мы всегда справлялись.

Пауза. Ветер ударил в лицо. Я продолжил.

— И я, как посол доброй воли ЮНИСЕФ, прошу вас о помощи. Многие из вас знают меня по футбольным полям. Но некоторые знают и другое. Когда в Валенсии случилось наводнение, я помогал. Помогал жителям Валенсии, потому что считал и считаю: чужой беды не бывает. А сейчас беда пришла в мой дом. Очень большая беда, которая пахнет кровью и звучит плачем детей, матерей и отцов. И сейчас уже я прошу вас о помощи. Мы справимся с этой бедой, но вместе справиться будет проще и быстрее.

Я посмотрел прямо в объектив.

— Но я не просто прилетел сюда, чтобы показать вам развалины домов, школ и детских садов и выжать слезу. Нет. Хочу сообщить всему миру, что открываю благотворительный фонд помощи пострадавшим в Спитакском землетрясении. Реквизиты и телефоны фонда вы увидите на экране. Туда можно обратиться, чтобы оказать посильную помощь. И я, как основатель этого фонда, не хочу быть просто его лицом. Поэтому первый взнос мой. Один миллион долларов. Все эти деньги будут направлены на восстановление Спитака, Ленинакана и других пострадавших городов и деревень Армении.

Пауза. Последняя.

— Советский Союз, моя родина, отстроит здесь всё. В новых школах и детских садах, которые, конечно же, появятся взамен разрушенных, будет снова звучать детский смех. НО с вами мы сделаем это быстрее. И я, как отец, как человек и как гражданин моей страны, хочу верить, что эта беда и наша общая реакция на неё станут одним из шагов к тому, чтобы сделать мир чуточку лучше. Все мы люди. Наш дом, наша планета — общая. Она у нас одна. А раз так, то об этом доме надо заботиться вместе.

— Спасибо

Запись закончилась, и я перевёл дух. Пабло тут же налил из термоса крепчайшего чая, и мы вместе с группой сопровождающих пошли к машинам.

В Спитак я прилетел вчера, и то, что я увидел, меня потрясло. Одно дело читать о том, что здесь случилось, слушать новости по радио, смотреть телевизионные репортажи. И совсем другое — своими ногами идти по тому, что буквально несколько дней назад ещё было улицами живого города. По которым бегали дети, ездили машины, сновали туда-сюда обычные советские люди. Сейчас вместо всего этого — поле из обломков. И самое страшное, что под этими обломками до сих пор могли оставаться люди.

Надо отдать должное: эвакуация населения была молниеносной. Я лично такого не ожидал. Но всё равно разрушения огромные, жертвы большие. Наша неповоротливая государственная машина, конечно, разворачивалась во всю свою мощь. Палаточные городки, строители, спасатели, техника, целые колонны. Всё это здесь было, но трагедия от этого никуда не делась. Буквально всё вокруг было пропитано смертью.

А оказался я здесь, потому что после той злосчастной травмы по согласованию с тренерским штабом «Барселоны» восстанавливался дома, в Советском Союзе

В тот злосчастный вечер в Киеве Бурручага попал очень удачно. Причём как в кавычках, так и без: очень точно, можно сказать, ювелирно, и оставил меня без футбола практически на три месяца. Но, надо сказать, повреждение он мне нанёс достаточно деликатное. Да, это разрыв связки, но не крестообразной. Разрыв крестообразной зачастую ставит крест на карьере футболиста или чётко делит её на «до» и «после». А Бурручага порвал мне медиальную коллатеральную связку колена. В отличие от крестообразной, она срастается сама. Ортез на колено, покой, постепенная нагрузка. Никакого хирургического вмешательства, а значит, нет послеоперационного периода, нет швов и осложнений.

Когда это стало известно в Барселоне, Круифф с Нуньесом, можно сказать, успокоились. Конечно, своё Хосеп взял: как ни крути, «Барселона» застраховала свои главные активы на очень большие деньги, и разрыв коллатеральной связки подпадал под страховой случай. Так что в деньгах господин Нуньес, наверное, даже выиграл.

Осматривали меня светила как советской, так и испанской спортивной медицины. Из Барселоны прилетело аж полдюжины различных специалистов. Но в итоге они приняли общее решение, что я остаюсь в Советском Союзе и восстанавливаюсь дома. Катя ко мне прилетела буквально на следующий день вместе с сыном. И у меня сложилось впечатление, что вся эта история с травмой куда сильнее ударила по моей благоверной, чем по мне самому. Вроде бы три дня прошло с того момента, как Бурручага отправил меня на больничную койку, а глаза у моей супруги до сих пор заплаканные.