Арина Цимеринг – Правила выживания в Джакарте (страница 92)

Кирихара все испортил.

Нашли кого послать на серьезное задание. Кирихара не говорил, что у него не получится: ситуация не позволяла, — но очень выразительно на это намекал. Завтра он чистосердечно признается, что все просрал. Послезавтра — либо будет дрейфовать лицом вниз в Яванском море, либо будет уже в Штатах, подальше от бандитских разборок, перестрелок, драк, ударов прикладом по лицу, искренности в подворотнях, краденых пистолетов, самонадеянных идиотов, прыгающих с небоскреба, и вот этого саднящего чувства, такого жаркого, что аж гарью воняет.

Кирихара проклинает эти эмоциональные качели: от желания, через страх, до ненависти. Такое ощущение, что это у них игра — ненавидеть друг друга по очереди.

Он садится на кровать — та пружинит вверх. Заниматься на ней любовью — это, наверное, как родео. Если бы Кирихара не выстрелил в Рида, если бы не Хамайма-Тауэр, если бы, если бы, если бы, то… «То» поглощается головной болью и самообманом.

Он смотрит на свою тень — ссутулившийся, вырезанный в полу силуэт на фоне неоново-розового света, падающего со спины. Проигравший, побитый как собака. Выпрямись. Возьми пистолет.

Жди.

Возможно, проходит десять минут. Или час. В какой-то момент он, кажется, впадает в дрему с открытыми глазами: размеренное тиканье часов, духота и приглушенные звуки телевизора за стеной превращают время в вязкую бесконечность.

Он трет лицо, пытаясь избавиться от ватного состояния, когда дверь содрогается от стука. Если где-то существует свод правил выживания в Джакарте, то о недоверии к ночным гостям наверняка будет написано в одном из первых пунктов золотистым шрифтом с тиснением.

— Обслуживание номеров!

Ну да, в половине первого ночи.

Голосом Эйдана Рида.

Глава 17

— Обслуживание номеров!

Кирихара не отвечает ни вздохом, ни несмешным «войдите». Он продолжает сидеть на кровати, прямо напротив входа, и крепко сжимать пистолет. Он не знает, чему верить. Можно верить беспристрастной логике, и тогда Рид — человек епископа Эчизена, Рид считается с интересами Церкви, а благополучие Кирихары — один из церковных интересов, и Рид Кирихаре не навредит.

А можно верить поскрипывающей в костях тревоге: зачем Эчизену сохранять Кирихаре жизнь, если у него нет оттисков? Зачем Риду поступать адекватно, если можно поступить так, как он поступает всегда — как долбаный холерик, падкий на скорые решения? Зачем…

Как долбаный холерик, падкий на скорые решения, Рид выбивает дверь с ноги.

Дверь вылетает вместе со щеколдой, разнося косяк в труху и щепки. Отель старый, двери старые, все здесь старое — и ничто не сможет защитить Кирихару, если Рид войдет в раж.

Рид вразвалочку втекает в номер, почесывая висок дулом, оглядывает комнату и скалится:

— О!

Его глаза (один — злой и веселый, другой — злой, веселый и с наливающимся вокруг синяком) упираются в сидящего на кровати Кирихару.

— Я думал, застану твою жопу в окне, а ты вот он, сидишь!

— С чего бы моей жопе быть в окне? — щедро присыпав голос напускным спокойствием, уточняет Кирихара.

— Ну, тебе ж нравится сматываться к чертям собачьим. Как я появлюсь, так ты сразу задаешь драпака!

Рид искрит, как горящая трансформаторная будка. Кирихаре делается некомфортно. Точнее, не некомфортно, а еще более некомфортно: ему и до этого было не очень-то, но сейчас, когда Рид вальяжно прохаживается по номеру, становится прямо совсем не по себе. Рид туристическим взглядом рассматривает подтеки на обоях, пятна на ковролине, присвистывает, глядя на подсветку… Стучит по ней пистолетом на пробу.

С подвязанной рукой, всклокоченными волосами и размашистой походкой он выглядит так, будто бы вот-вот вскинет этот пистолет на Кирихару. Или Кирихаре так кажется. Ему в последнее время трудно провести черту между правдоподобными перспективами и раздутыми опасениями.

— Чего мне убегать, — хладнокровно спрашивает он, — если ты все равно меня найдешь?

Кирихара не знает, можно ли стать крутым ублюдком, если строить из себя крутого ублюдка, но в любом случае решает не лепетать: это сделать он еще успеет.

— Мне очень приятно, что ты такого высокого мнения о моем детективном чутье. — Рид бодро сплевывает себе под ноги. — Итак, обновим наши счетчики кидалова.

Хорошая новость: он заканчивает нагнетать, наворачивая круги по комнате.

Плохая новость: финишная черта, за которой он останавливается, почему-то оказывается за спиной у Кирихары. Рид затихает, но Кирихара не оборачивается, только чувствует, как становятся дыбом волосы на затылке. В голове пробегает полная малодушной надежды мысль: Рида же прислал Эчизен. Он же не навредит. Верно?

— Итак. Небезызвестная нам Хамайма-Тауэр — раз.

Ну разумеется. Если бы Рид был поп-исполнителем, песенка про Хамайма-Тауэр была бы его самым популярным хитом. В Хамайма-Тауэр Кирихара выполнял указания — да, потому что так было проще. Выбора у него особо не было, но для таких, как Рид, выбор, конечно, есть всегда.

Кирихара искренне благодарен ему за героический прыжок с крыши. Точнее, был благодарен, пока Рид не начал набивать своему геройству цену, а Кирихаре — лицо. Но это уже лирика.

— Что у нас там было дальше? — изображает задумчивость Рид. Кирихара не поворачивается из принципа и чувства самосохранения, только спину старается держать ровно. — Ах да, автомобильный завод! Там ты пытался кидануть не меня, и я бы засчитал за половинку, но, кажется, я что-то упускаю… Точно! То, как ты попытался меня убить.

Рид не прав, но Кирихара не будет это оспаривать. Тем более что тот не дает ему перебить свой долгожданный — долго перед зеркалом репетировал? — мстительный монолог.

— А то, как ты развел меня в подворотне… — его голос все еще звучит за спиной, но уже ближе. — Да ты прирожденная крыса, Кирихара! Я б поаплодировал, но у меня рука прострелена. Не помню, я уже рассказывал, как так получилось?

Подворотня случилась меньше суток назад, но Кирихаре кажется, что прошла вечность. Может, это потому, что психика заботливо убирает травмирующие воспоминания поглубже. А воспоминания действительно так себе: его биографы в «Википедии» озаглавят эту эпоху как «кризис энного дня в Джакарте». Его ведь тогда переломало — и переломало прямо перед Ридом… Но тот, конечно, теперь уверен, что все это был актерский экспромт ради того, чтобы выхватить пушку. В этом есть доля правды, но есть и еще кое-что, что он упускает: в тот момент, когда пистолет оказался у него в руках, Кирихара действовал по наитию, а не по расчету.

Он опускает глаза на другой пистолет у себя в руках. Ну, по крайней мере, оружие он уже держит увереннее. Тень Рида, который стоит спиной к розовой лампе, слегка двигается на покрывале.

— Хотя твоя готовность убивать по приказу, конечно, прям приятно удивляет. Хочешь, порекомендую тебя в отрядик Боргеса?

— Я тебя спас, — не выдерживает Кирихара. — Бирч выстрелила бы в голову.

Он не планировал этого говорить. Вырывается само, на волне негодования — просто чтобы его заткнуть.

Рид затихает — понятно по воцарившейся в номере тишине. И замирает — понятно по дулу пистолета, прислонившемуся к затылку Кирихары. Совсем непохоже на «неожиданно, но спасибо большое, я тронут». Вместо этого Рид говорит:

— Правда? — И презрительно цокает языком. — Ты так себя оправдываешь?

Кирихара согласен: прозвучало глупо. Будто бы они ведут счет альтруистических порывов, кто друг другу перепоможет, кто кому больше заботы причинит и кто в большую лужу безответной доброты сядет. Помнишь, ты для меня с крыши спрыгнул? А я вот для тебя в тебя выстрелил!

Только это ведь правда. Один Кирихара знает, какие у него были мокрые руки, как они дрожали и как он боялся попасть не туда. Один Кирихара в курсе, что несколько секунд просто не мог нажать на спуск. Как ему было страшно.

Кирихара никогда не стрелял в людей, чтобы их убить. Кирихара их обманывал: обчищал их счета, подделывал векселя и облигации, притворялся тем, кому кайманские миллиардеры могут доверять, притворялся кадетом Секретной службы, притворялся агентом Секретной службы, притворялся, притворялся, притворялся. Врал. Оставлял стопку фальшивых чеков и исчезал.

Но никогда никого не убивал.

— Я себя не оправдываю, — зло бросает ему Кирихара через плечо. — Она выстрелила бы в голову, и ты это, твою мать, прекрасно знаешь.

К черту! Будто бы Кирихаре нужно его понимание. Кирихара лажал ужасно, и Кирихара знает о своих косяках, как никто другой. Его это бесит, бесит, бесит. И еще его бесит, что какой-то мудак решает, что разбирается в нем лучше, чем его собственный психотерапевт.

— А, как скажешь, — истекает ядом Рид. Нестерпимо жжется посмотреть придурку в глаза и, возможно, дать с кулака в тот глаз, который еще не подведен фингалом.

Кирихара прикидывает: у Рида нет причин в него стрелять… ну, кроме объективных. Нет же? Он медленно разворачивается и утыкается взглядом в дуло. Рид стоит над ним, упершись одним коленом в кровать, и остро вздергивает брови.

— Что такое? Резко осмелел?

Кирихара стискивает кулаки.

— Да ладно, — кривится он. — Ты можешь считать меня кем угодно, Рид. Что из этого правда, а что нет, я сам о себе знаю. Но знаешь что? — Они смотрят друг другу в глаза. — Хватит бегать за мной по всему городу, обзываясь, как обиженный пятиклассник.