Арина Цимеринг – Как поймать монстра. Круг третий. Книга 2 (страница 3)

«Вот и все, – думал Киаран, не в силах рассмотреть больше ни снега, ни деревьев, ни места, куда упал. – Вот так все и закончится. Мама была неправа».

А потом он упал в темноту.

Мир стоил того, чтобы его бояться, но даже после того, как тот чуть его не убил, Киаран все равно боялся не его.

Эти люди рядом с ним, не относившиеся к нему как к человеку и напоминавшие ему об этом каждый раз, стоило забыться, – люди, которые, как он верил, рано или поздно его убьют, – сами они оказались кошмарно человечными. Поначалу Киаран пытался быть героем игры или фильма – отключиться от происходящего, словно все это заранее спланированный сценарий, в котором он заложник у злодеев. Но злодеи не вели себя, как мистер Эшли, и не вели себя даже так, как раздражающая, вспыльчивая, назойливая миз Роген.

Они вели себя так, что иногда Киаран и сам был готов поверить: это он, действительно он тут злодей, которому нельзя верить, даже если очень хочется. Словно он и вправду покусился на жизнь их друга, и теперь у них нет другого выбора, кроме как тащить его за собой и держать на привязи.

Это неправда, зло думал он ночью, уложенный в чужой спальный мешок, накормленный чужой едой, с чужими носками на ногах.

Это правда, думал он, наблюдая, как миз Роген и мистер Махелона разговаривают, склонив головы, на крыльце.

Это неправда – я ни на кого не покушался. Это правда – я чудовище, которое питается их другом.

– Ты в порядке? – участливо спросил мистер Эшли, присаживаясь рядом с ним на кровать.

Я не в порядке, думал Киаран. Вы меня ломаете. Вы все, это место, ваша работа, ваше отношение к таким, как я. То, что такие, как я, существуют. Вещи, о которых я никогда раньше не задумывался. То, что мы питаемся вами. То, что мы должны питаться вами, чтобы выжить. То, что вы должны убивать нас, чтобы выжить самим.

Я не собираюсь добровольно становиться твоей жертвой. И тебе не советую.

Я не хочу быть жертвой. Но и чудовищем я тоже быть не хочу.

И кем мне тогда быть?

– Я в порядке, – ответил он.

Сердце мистера Махелоны – твердый и холодный камень, вот как казалось Киарану. Оно не пускало тех, кто туда ломится, и даже магическим силам леннан-ши – мама всегда говорила, что они волшебные, а не магические, но его мама была романтичной натурой – не под силу было его открыть.

Мириться с этим становилось все сложнее ввиду совсем немагических причин.

Киаран в жизни не встречал таких, как он.

Люди, которые окружали Киарана всю его жизнь, были… обычными. Понятными и предсказуемыми.

Мистер Махелона напоминал кого угодно, но не обычного, простого и понятного человека. Он был как… как супергерой. Когда вокруг происходило что-то страшное, всегда появлялся он – и страх заканчивался.

Мистер Махелона всегда знал, что нужно делать. Он был уверенным и спокойным, будто все, что происходит вокруг, ему известно и находится под его контролем. Он не бросался вперед, отдавая это на откуп миз Роген, но всегда был здесь, всегда рядом, чтобы ничего не пошло наперекосяк.

Мистер Махелона ничего не боялся. Даже в месте, где воздух пропитался страхом, где каждый дергался и срывался, где страшно закрыть глаза, потому что не знаешь, что произойдет, когда снова их откроешь. Даже с чудовищем на привязи, которое питалось им. Даже с напарницей, которая сходила с ума, с ученым, который нуждался в защите, с товарищем, который, ну, просто невыносим, – посреди всего этого мистер Махелона оставался недвижимым якорем здравомыслия.

Он был прямолинейным и честным. Он никогда не врал. Он мог пройти километры и не устать, мог тащить на себе человека, словно тот ничего не весит, мог оказаться при смерти и остаться невозмутимым. Наверное, в обычной жизни его дружба была привилегией. Киаран с трудом представлял мир, из которого они приехали, но мог ясно увидеть, сколько людей хотели бы оказаться под крылом такого человека.

Киаран бы… Черт возьми, Киаран бы тоже хотел.

Это превратилось в такую злую и нелепую насмешку судьбы, это было так несправедливо, что иногда Киарану казалось, будто Глеада все-таки его сломала: он тянулся к человеку, тягу к которому хотел ненавидеть. Он завидовал, что не может позволить себе его защиту и широкую улыбку. Он, единственный, кто с ним связан, не мог стать тем, кому все это позволено.

«Все ясно, – думал Киаран. – У меня стокгольмский синдром. Ха-ха».

Когда мистер Махелона нашел его там, посреди темноты и ужаса, испуганного, полумертвого от страха, Киаран знал, что это он.

Это всегда был он. Он приходил – и страх заканчивался.

Киаран сидел в доме, где больше не было ни славного, хорошего мистера Эшли, который по-настоящему ему нравился, ни дурацкой миз Роген, надоедливой и едкой, но почти привычной. Он оглядывался, ощущая, как трясется от страха, и никого из них не находил.

Самайн утащил их. Уволок в темноту, как уволочет каждого, если его не остановить. Киаран впервые подумал над этим, подбирая с пола дневник мистера Эшли. Остановить Самайна – иначе всех уволокут в темноту. Мысль, которая укоренилась в нем накрепко, как собственная.

Когда мистер Махелона отказался ему верить, Киаран взорвался. Злился – так сильно, что кричал, чего обычно никогда не делал. Он хотел схватить мистера Махелону за плечи и встряхнуть, хотя знал, что у него никогда не выйдет. Посмотрите на меня, хотелось крикнуть ему в лицо. Посмотрите! Я хочу помочь! Иначе всех нас! Уволокут! В темноту!

И то, что заменяло Киарану воздух – нечто, существующее не в форме атомов, ядер и электронов; пространство, для которого нет физических формул и уравнений; пространство, в котором Киаран мог дышать, – бурлило от переполненных энергией частиц, когда мистер Махелона смотрел на него в ответ.

Волна, состоявшая из чистой, незамутненной энергии, ворвалась в тело, когда мистер Махелона сказал:

– Я обещаю тебе, что мы с этим разберемся.

То, что создавало поток невидимых частиц, которые связывали их, когда мистер Махелона сказал:

– Тогда пообещай мне, что ты сделаешь все, чтобы выжить.

То, что попало в его кровь, соединяясь с молекулами кислорода в волшебную цепочку элементов. Насыщало эритроциты и лейкоциты, заполняло изнутри мышцы, органы, ткани, сосуды и вены, добралось до сердца и вновь запустило его.

И когда насыщенная частицами кровь заставила диафрагму сократиться и вновь расшириться, Киаран сделал первый вдох.

А затем открыл глаза.

Она открыла глаза.

Сначала не было ничего. Ни света, ни запахов, ни звуков.

Затем появились углы под спиной, влажность воздуха. Волосы на лбу слиплись от пота, виски пульсировали в такт с сердцем. В руке что-то было сжато. Зажигалка, тут же поняла Джемма.

Она так и заснула: сидя, сжав почти севшую зажигалку. Кулак был стиснут, словно кто-то мог в любой момент попытаться ее отнять. Джемма щелкнула на пробу – и посреди космического непроницаемого вакуума в глаза ударил свет. Заслонившись ладонью, Джемма проморгалась, а затем повела рукой вокруг.

Все то же место. Все та же пещера.

Она повернула голову. Винсент лежал в метре, свернувшись на боку, спиной к ней. Плечи его чуть двигались от дыхания. Поднимались и опускались медленно, равномерно. Спал.

Джемма посидела еще немного, прислушиваясь к собственному телу. От неудобной позы оно возмущенно гудело, ни одна мышца не хотела подчиняться. Но мысли уже работали – и они были злыми, острыми.

Так не должно быть.

Они не должны были снова оказаться здесь.

Окончательно разбуженная собственной злостью, она аккуратно, почти беззвучно приподнялась, опершись сначала на руки, потом на колени, и встала. Ноги занемели, и, когда она распрямилась, ее шатнуло вперед, камни раскатились по полу. Винсент шевельнулся во сне, но так и не проснулся. Сколько они бродили по этим тоннелям, прежде чем выбиться из сил? Сколько раз возвращались сюда? Джемма потеряла счет.

Вытянув руку с зажигалкой, она сделала несколько шагов от спящего Винсента, чтобы размять ноги. Будить его не хотелось: это означало разговоры, а ей нужно было подумать. Нужно было иметь какой-то план, когда он проснется. Чтобы посмотреть ему в глаза и пообещать, что она сможет вытащить их отсюда.

Взгляд сам упал на еле виднеющийся в тенях провал – и Джемма, осторожно переступая через кучи камней, медленно пошла к нему.

Встав на самый край – мыски черно-серых подранных кроссовок уперлись в неровную полосу борта, – она отпустила колесико зажигалки. Мир вокруг снова погрузился в темноту.

«Очаг, – подумала она. – Это место должно быть очагом».

Она попыталась думать, как Норман или Доу – кто-то, кто мыслит не физикой движений, скоростью, ловкостью или силой; не рефлексами и чутьем. За это время она хорошо их изучила. Теперь их голоса – дружелюбный и едкий – звучали в ее голове, насыщенные и живые, как настоящие. Будто они могли прямо сейчас стоять за ее спиной, пререкаясь о терминах, значениях, способах и результатах.

Закрыв глаза, Джемма заставила себя прислушаться к ним.

Очаг возникает, когда в локализованном пространстве происходит нечто, настолько сильно искажающее энергетическое поле, что эти деформации начинают влиять на физическую реальность. К краям зоны резонанса искажения ослабевают, но в центре их уровень настолько высок, что…

…что способен создать иллюзию ходьбы по кругу.