Арина Теплова – Боярыня Марфа (страница 38)

Второй быстро убрал руку и оглядел меня темным взглядом.

— Жаль. А то бы я порезвился власть, красивая больно шельма.

— Я вас запомню, ублюдки, — процедила я, непокорно.

— И че?

— А то! На ваши бесчинства я челобитную в приказ разбойный напишу! И вас всех вместе с вашим хозяином – убийцей в тюрьму упекут. За то, что неволите меня и издеваетесь!

— Она че, грозит нам, Митька? — пробасил удивленно второй, злобно оскалившись.

— Ишь как заговорила, — прорычал другой, который так и стоял надо мной. Он схватил меня больно за волосы, поднял мою голову вверх. — Врезать тебе еще что ли? Чтобы присмирела уже, и знала свое место, сука блудливая.

— Пошли уже, Митька! Пир скоро! Чего с этой бабой дурной тут лясы точить!

Сплюнув мне под ноги, отморозки ушли, а я облегченно выдохнула. Хотя бы оставили меня одну. И хорошо хоть Сидор велел не трогать меня, а то эти двое точно бы воспользовались моим жутким положением.

Я чуть огляделась. Низкий закуток со сводчатым каменным потолком, темное оконце в потолке. Единственный горящий факел в коридоре в десяти шагах, едва освещал пространство. Солома небрежно навалена на каменном полу.

В запястья и щиколотки мне жестко впивались жесткие веревки.

Первые несколько часов я пыталась развязаться или порвать веревки. Но это было трудной задачей. Веревки были новыми, крепкими и умело связаны. Мне вспомнились фильмы из прежнего мира, где пленники ловко прорезали такие веревки осколками битой посуды или чем-нибудь острым.

Я огляделась, поползала по полу, на сколько позволяла мне длина веревки. Рядом не было ни камня, ни осколков, ничего острого, чтобы попытаться прорвать веревки. Даже каменная кладка на стене, хоть и была неровной, но довольно гладкой и основательной.

Устав, я снова плюхнулась на грязную солому. Прислонилась к стене, прикрыла глаза. Выхода не было, и на спасение рассчитывать тоже не приходилось. Кирилл искать меня не будет, а этот дикий Сидор будет мучить меня, пока не смирюсь.

Я всё это прекрасно понимала. Но отчего-то мне было жаль не себя сейчас, а детей: Наташеньку и Андрея. Что с ними будет? Они ещё так малы и, наверняка, напуганы. Моя психика взрослого человека уже устоялась, и я могла многое претерпеть и не сломаться, а вот они — чистые, невинные души, и в лапах этого ублюдка Сидора. Это больше всего теперь терзало моё сердце.

Так и сидя с закрытыми глазами, я ощутила, что по моим щекам текут слёзы. Отчаяние и чувство дикой несправедливости завладели мной. Я начала молиться, точнее, просить всех святых и высшие силы помочь мне. Я понимала, что это единственное, что мне оставалось теперь.

Сколько я так сидела в полуобморочном коматозе — час или два, а может, и больше — неведомо, но в какой-то момент до моего слуха вдруг донёсся отчётливый стон.

Я резко распахнула глаза.

Низкий стон повторился снова.

Я встрепенулась и чуть выпрямилась. Напрягла слух.

Снова раздался низкий, протяжный стон. Это точно стонал мужчина. Хрипло и болезненно.

Я вмиг смахнула с глаз слёзы и громко выпалила:

— Эй! Кто здесь?

Глава 56

Мне никто не ответил. Снова всё затихло. Я напрягла слух, но больше стонов не слышала.

Всю ночь я провела в полудрёме, прислонившись к прохладной каменной кладке. Постоянно прислушивалась, но в мрачной тишине слышался лишь писк мышей, иногда шмыгающих под ногами. Я мышей не боялась, но всё равно было неуютно, что эти юркие грызуны бегают рядом.

Утро я встретила с мрачным осознанием того, что мне никто не придёт на помощь, а вчерашние стоны мужчины были, наверняка, только плодом моего нервного воображения.

Я так и сидела связанная. Могла только передвигаться ползком или на коленях по сырой темнице и то на несколько метров, дальше не позволяла веревка.

В тот день два раза ко мне опять приходил грузный мужик, который приносил воду и хлеб. Я умоляла его развязать меня, говоря, что веревки сильно натерли мне кожу. Но он в ответ только злорадно скалился и сухо отвечал:

— Приказа от хозяина не было. Но ежели желаешь покориться Сидору Ивановичу, то я передам ему.

— Нет, — мотала я головой.

— Дело твоё, глупая баба, — цедил он невольно.

— Скажи, тут ещё кто-то есть? Какой-то пленник?

— Нет тут никого акромя тебя.

— Но я слышала чьи-то стоны.

— Померещилось тебе, непутевая, — отрезал он жестко и быстро уходил.

Я же снова оставалась одна, в мрачной темнице. Пытаясь немного размять онемевшие руки и ноги, я тяжело поднималась на ноги и чуть прыгала на месте, ведь стянутые путами лодыжки не позволяли мне ходить, потом вертела руками и бедрами.

Жалкие два куска черного хлеба не могли меня насытить, и к вечеру я была жутко голодна. Я чувствовала, что Сидор специально приказал кормить меня так убого, хотел сломить мою волю. Но его преступное поведение по отношению ко мне, наоборот, только вызывало во мне все большую ненависть. И я знала, что по собственной воле я не отдамся ему.

Когда совсем стемнело, снова пожаловал толстяк. Опять принес еду. Сунув в мои ладони кусок хлеба и поставив крынку на пол, молча отошел от меня, направился обратно. Краем уха я слышала, как мужик ходит где-то вдалеке и ворчит. Затем все стихло.

Я отрешенно начала кусать хлеб, думая о том, что опять предстоит жуткая ночь в этом подземелье. Сырость и грязь вокруг были невыносимы.

Доев хлеб, я чуть отползла в угол, справила нужду в небольшое отверстие в полу, служившее выгребной ямой. Снова вернулась, плюхнулась на ворох соломы. Прислонившись к стене, обреченно прикрыла глаза. Опять впала в полуобморочное состояние, стараясь не думать о своем жутком положении, чтобы снова не заплакать.

Вдруг гнетущую тишину прорезал глухой, низкий стон, такой же, как и вчера. Я резко распахнула глаза. Нет, мне точно это не казалось. Да и приглушённый голос, едва различимый, я слышала поутру сегодня, откуда-то из темноты.

Здесь точно кто-то был.

Я хотела снова позвать пленника, как снова раздались шаги. Едва различимые, легкие. Как будто кто-то крался в темноте, но это точно был не охранник. И этот кто-то неизвестный приближался.

Я начала тревожно всматриваться в темноту, ощущая, как липкий страх завладел моим телом. В следующий миг я вздрогнула, когда из мрака вдруг появилась маленькая фигурка.

— Андрюша! — выдохнула я одними губами.

Наконец-то различив меня в тёмном углу каменного пространства, мальчик радостно выпалил:

— Матушка!

Он бросился ко мне, и уже через миг упал на колени, и прижался к моей груди.

— Ты как пришёл? Тебя пустили ко мне? — возбужденно спросила я.

— Нет. Я тайком, как мышь, пробрался. Никто не видел. Следил за тем пузачом, что еду тебе таскает, матушка. А Потап у лестницы остался, он помог дверь открыть.

— Ясно.

— Я тебя спасу, матушка, — быстро протараторил Андрей, заботливо заправляя выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Как же? Веревки крепкие.

— Я ножик взял. Тот, что Кирилл Юрьевич мне подарил, — ответил сын, и быстро достал из-за пазухи нож.

Быстро опустившись на колени, он уже начал резать путы на моих запястьях.

— Ты такой молодец и не побоялся прийти сюда!

— Я боялся, матушка, но тебя мне жальче сильнее. Горемычная ты.

— Хороший ты мой, — шептала я ласково, глядя на сына.

Я же пыталась помочь ему, подставляя свои запястья так, чтобы Андрею было легче разрезать веревки. Но его детской силы не хватало, чтобы сделать это быстро.

— Мы убежим, матушка. Я уже узелок с едой собрал.

— Андрюша, по одной веревке режь.

Наконец мои руки оказались свободны, и я, забрав ножик у сына, начала резать веревки на своих ногах.

— Ты сказал, Потап тоже с тобой?

— Да. Он там у двери, откроет нам. Она больно тяжёлая, я не мог поднять её.