Арина Теплова – Боярыня Марфа (страница 28)

— А Христовой невестой не хочешь стать? — вдруг задала вопрос настоятельница.

— Кем?

— Ну, при монастыре нашем. Сначала послушницей побудешь годок-другой, потом монашеский постриг примешь.

— Нет. Не хочу, — ответила я твердо.

— И зря, Марфа. Одна дорога тебе в монастырь теперь. Ты вдова, вряд ли кто позарится на тебя из мужиков, чтобы за себя взять. Или ты во грехе думаешь жить? Как полюбовница чья?

И почему они все думали, что без покровительства мужчины я пропаду? Точно у всех в глазах стоит домострой и патриархат.

— Не буду я ни с каким мужиком жить, я сама...

— Чудно говоришь-то, Марфа. Как это сама? Пропадешь ведь. Ни отца, ни братьев у тебя нет. А сама горя нахлебаешься. Вижу это, — заявила важно настоятельница. — Один путь у тебя — монахиней стать. Верный путь, а ты упрямишься. Сына твоего пока в мужской монастырь определим, я договорюсь с настоятелем. А как подрастет он, так в люди пойдет.

— Матушка, я не хочу в монастырь! — воскликнул Андрей. — С тобой хочу!

— Вот еще! Кто тебя спрашивает, пострел? Как скажет родительница, так и будет, — строго шикнула настоятельница на мальчика.

— И все же, матушка, — ответила я. — Позволь мне остаться на неделю здесь, а потом я сама уйду.

— Не серчай, Марфа, но глупость ты глаголишь. Хотя, недельку то обдумай все хорошенько, может еще и передумаешь.

В общем, от настоятельницы я вышла мрачная и тревожная. Чувствовала, что она знает окружающую жизнь и порядки в обществе, и хорошо знает, оттого и уговаривала меня стать монашкой. Видимо, и впрямь трудно мне придется.

Монахиня Иллариония проводила нас с Андреем в небольшую келью, дала нам стеганые одеяла и подушки. Сами кровати были деревянные, на них серые матрасы, сшитые из хозяйственных мешков и набитые соломой.

Еще монахиня принесла нам два ломтя хлеба, моченые яблоки и морс в крынке. Андрей наелся и тут же лег спать. Я же, раздевшись и оставшись в одной рубахе, долго сидела на своей узкой монастырской кровати. Спать не могла.

Все думала и думала.

И впервые жалела о том, что попала в этот мир. Даже в тюрьме было не так тошно, как сейчас. И убивало даже не то, что у меня теперь нет дома, а то, что Наташенька не со мной. А еще, что на дворе XVI век. И мне, бабе, деться некуда. Это тебе не XXI век, что можно хоть кассиром в супермаркет или уборщицей устроиться, даже без образования. А в этом времени правили мужчины, и женщина была при них. А я сейчас вдова, и защитить меня некому, да и где эту службу искать?

Пока мы шли до монастыря, матушка Иллариния подсказала, что, может, меня в какую лавку возьмут служить. Там всегда руки нужны, или в дом какой богатой служанкой. Однако вольных людей не любили нанимать. Им надо было платить жалование, а крепостные все делали задаром. Поэтому особо на хорошую работу я не надеялась, но все же решила попытать счастья завтра.

Я думала о том, зачем отправила меня старуха-цыганка сюда, если я не только не нашла, как изменить судьбу своего рода и помочь больному сыну, а сама теперь нуждалась в помощи. Моя жизнь казалась мне теперь беспросветной и мрачной.

Я прилегла на постель и долго смотрела в белёный потолок кельи.

Опять вспомнила о Наташеньке. Как она там? Одна с Агриппиной. Успокоилась или нет? На глаза навернулись слёзы. Я даже не ожидала, что за этот месяц так привяжусь к девочке. Теперь я считала её своей дочкой.

Вдруг перед моими глазами всё потемнело, и меня накрыло видение.

Мы опять были с Фёдором, покойным мужем, в моей спальне. Видимо, в тот самый роковой день, когда Сидор убил его. Лицо мужа было перекошено от злобы и ярости, и он кричал:

— Говори, стерва, Наташка не моя дочь? Сознавайся!

Я же опять пребывала в теле Марфы, не могла действовать за неё, только наблюдала, как подселенец какой.

Марфа, поджав губы, молчала, чуть попятилась от мужа.

— Молчишь, падлюка? Да я и так обо всём знаю! Сидор мне рассказал всё. Да и Василиса открыла, как ты ночами к этому охальнику, братцу моему будь он неладен, бегала.

Федор начал надвигаться на меня, и я всё пятилась от него. Чуяла, что он в бешенстве.

— А ежели и так? — вдруг дерзко ответила Марфа. — Он молодой, горячий, у него глаза горят. А старый и постылый!

— Ах ты, змеюка. Вот, значит, как… Знать и не любила меня никогда?

— Нет! Я Сидора люблю!

Я в ужасе слушала Марфу и думала: «Вот дура! Зачем она всё это говорит? Только провоцирует мужа. Точно полная идиотка».

— Проклинаю! — прохрипел вдруг Фёдор. — Проклинаю твою дочь! Пусть сгинет это дитя греховное со свету этого! Проклинаю твою Наташку! Проклинаю на веки вечные!

Видение прервалось, а я испуганно захлопала глазами. Снова оказалась в тёмной монастырской келье. Сбоку слышалось сопение Андрюши, а я ощутила, как по моему виску пробежала капля пота, а по телу прошел ледяной озноб.

Вот оно! Проклятье рода.

Фёдор проклял Наташеньку, узнав, что она не его. И теперь всё встало на свои места. Именно дочка Марфы несла в себе проклятье. Через века, своим геном, передавая своим потомкам. Ведь гемофилия передавалась именно через женские особи. Именно женщины были носителями этого страшного гена.

Глава 43

На главный рынок Новгорода я поспешила сразу после заутренней, потому что всем проживающим в монастыре было положено посещать утреннюю церковную службу. Оставив сына в нашей келье, я взяла небольшой кошель и отправилась в сторону каменного кремля. Там у его подножья располагалось новгородское торжище.

Цель у меня была одна: продать мою дорогую боярскую одежду и купить что-нибудь попроще, что носили мещанки и девки из прислуги в богатых домах. Теперь носить мне дорогую одежду было некуда и не по чину. А жемчуг я оставила на совсем черный день. Было неизвестно сколько нам мыкаться еще с Андреем, пока мы не найдем место, где нам остановиться.

Свою одежду и головные уборы я продала быстро, но довольно дешево. Хозяин суконной лавки купил все мои вещи: вышитый бисером летник, нарядный убрус, белую соболью шубку за полсотни рублей. Но в моем положении выбирать не приходилось. Тут же, у него в лавке, я купила на вырученные деньги простой темный сарафан, рубаху и синюю душегрею. Наступало лето, и пока сильно теплые вещи мне были не нужны. У меня осталось еще сорок пять рублей.

Сразу нарядилась в простую одежду, ведь чуть позже собиралась идти искать службу.

Сафьяновые голубые сапожки решила не продавать. Они были добротные и очень удобные.

Выйдя из лавки суконщика, я поспешила в торговые ряды, чтобы купить ещё платок на голову. Ходить с непокрытой головой бабе по улицам было нельзя. Сразу примут меня за какую-нибудь непотребную мамошку.

Нужный платок на голову я нашла сразу: белый, с крупными цветами и из хорошего хлопка. Померила его и начала уже рассчитываться с торговкой. Но вдруг на меня что-то налетело. Какой-то грязный парень толкнул меня и выхватил из рук кошель с деньгами. Часть серебряных монеток высыпалась на землю, а вор с моим кошелем побежал прочь.

Я вскрикнула и устремилась за ним. Сорок пять рублей я не собиралась отдавать какому-то проходимцу.

— Стой, гад! — кричала я ему. — Отдай мои деньги, козлина!

Бежала за ним, продираясь сквозь толпы людей на рынке, и не могла догнать. Только видела его спину, которая всё сильнее отдалялась от меня.

Не заметила, как выскочила на дорогу, где ездили богатые возки и телеги. И тут же почти налетела на какого-то всадника, едва не угодив под копыта его лошади. Вмиг застыла от ужаса, инстинктивно прикрываясь рукой, когда конь испуганно заржал, встал на дыбы и забил ногами над моей головой.

— Куда прешь, дура! — раздался хриплый рык всадника.

Натянув со всей силы поводья, мужчина пытался удержать своего темного жеребца, чтобы он не ударил меня копытами.

— Ой! — только выдохнула я и, опустив руку, уставилась ошарашенным взором на знакомое лицо всадника

Это был Кирилл Черкасов.

«Что он тут делает? В Новгороде? Он же уехал с царём в Москву», — тут же пронеслись шальные мысли в моей голове.

— Марфа! — выпалил Черкасов в следующий миг и уже успокоил своего коня.

Я же вдруг испугалась того что он узнал меня, и бросилась прочь с дороги, побежала обратно в шумную толпу в торговые ряды.

— Марфа, погоди! — услышала я только окрик Кирилла в свою спину.

Но я уже бежала между узких рядов, где толпились люди. Знала, что сюда Черкасову не проехать на своём жеребце.

Несчастно поджимала губы, понимая, что вору с моими деньгами удалось уйти, и бежала как одержимая дальше.

Не хотела видеть Черкасова, чтобы он меня нашёл и его помощи тоже. Я понимала, что в моём нынешнем плачевном положении единственное, что он мне мог предложить — это стать его содержанкой. А этого я не желала. Не хотела зависеть от каких-то мужчин, выполнять их волю и петь под их дудку. Раз муж мой мёртв, то теперь я буду пробиваться в жизни сама.

Спустя полчаса я оказалась на другом конце торжища у лавок, торгующих рыбой и квашеной капустой. Оглядываясь по сторонам, поняла, что Кирилл меня не преследует. Выдохнула с облегчением.

Хотя я была очень расстроена. Ведь все мои деньги, вырученные за одежду, украли! И что я, как идиотка, стояла, трясла этим кошелем на весь рынок? Нет чтобы потихоньку деньги достать. А теперь вот ни дорогой одежды, ни денег.

Я вернулась к той торговке, у которой покупала платок. Она отдала мне сдачу с серебряного рубля, который я заплатила за платок. И еще торговка сунула в руки четыре мои монетки, поднятые ей с земли и выпавшие из украденного вором кошеля. Я поблагодарила ее, забрала платок, и спрятала в карман два с половиной рубля. Все деньги, что у меня осталось от продажи вещей.