Арина Сноу – Ты будешь моей (страница 2)

Отрицательно качаю головой, опустив взгляд, ведь я провинилась.

– Нет, я забыла слова, – и это правда, хотя я всегда их помнила, а тут словно музыка мне знакома, а вот слова – нет.

Она подходит ко мне и опять трогает лоб своими мягкими руками. У нее нежная кожа, прохладная, только у нее такая. А у Лины Петровны более грубая и шершавая.

– У тебя опять начинается жар! – говорит врач, проводя рукой по моей шее. – Ты сможешь дойти до своей комнаты? Я пока подготовлю тебе место в лазарете. Тебя нужно лечить, будет не очень приятно, но тебе станет легче.

Киваю. Да, я хочу оказаться там, там тепло, а Алевтина будет ласково говорить со мной и гладить мои волосы.

– Хорошо, тогда иди и принеси всё, что тебе надо, – улыбается она мне, подталкивая меня к выходу, а сама направляясь в соседнюю комнату.

Иду вдоль коридора, почти никого нет, даже мальчиков-хулиганов постарше, которые забирают у нас сладости и кладут наши ботинки в труднодоступные места, и потом приходится просить воспитателей, чтобы они достали их. А они ругают нас, думая, что это сделали мы, что нам так веселее. Но это неправда. Бывает, приходится даже ничего не говорить, ведь иногда воспитательницы наказывают нас за это.

Я так задумалась, что даже не увидела мальчика, который появился из-за угла. Пугаюсь, отшатываясь, чуть не падая на холодный пол.

– Ты че, слепая, что ли?! – слышу незнакомый голос.

Вскидываю голову и сталкиваюсь с холодными серыми глазами. Это сын нашего гостя, который почти смеялся, когда я выступала.

– Ты че, язык проглотила?! – уже более грубо спрашивает он, подходя ближе. – Я спрашиваю, ты слепая?!

– Н-нет, – тихо отвечаю, заикаясь.

– А что тогда не видела, что я шел?! – наступает на меня.

Не понимаю, что я ему сделала, зачем он вообще остановил меня? Потому что я не уступила?

– Нет, – хриплю я, отчего-то мне становится страшно. Может, потому, что от ребят постарше ты знаешь, чего ожидать, а от этого – нет. Сын богатых родителей, ему ничего не будет.

– Хм, – усмехается он, все так же тесня меня к стене, так что я уже упираюсь в нее лопатками. – Но мне это не понравилось, поэтому ты должна мне теперь.

Смотрю по сторонам, в надежде, что кто-то из взрослых увидит нас. Моя паника возрастает, когда его рука упирается в стену около моей головы.

– Хочешь конфетку? – он что-то достает из кармана брюк.

Смотрю на его руку, это и правда конфета, очень вкусная, я пробовала ее только один раз, но вкус помню даже сейчас. Кокосовая стружка, нежный крем и орешек внутри. Я знаю, что это дорогие конфеты, ими угощала нас воспитательница в свой день рождения. И я хочу еще раз почувствовать этот вкус.

Незнакомец держит сладость перед моим лицом, и я могу просто протянуть руку, чтобы взять ее. Что я и делаю, вставая на цыпочки, но тут он смещает руку еще выше, так что я чуть не падаю на него.

– Но конфетку надо заслужить, – улыбается он, и теперь я понимаю, что это не добрая улыбка.

Злюсь, сжимая кулаки. Что он хочет, зачем вообще пришел сюда, тут только наши комнаты!

– Если хочешь сладкое, то спой для меня, – скрещивает руки на груди, смотря на меня с усмешкой.

Уже не боюсь, а злюсь на него. Я не буду для него петь. Поворачиваюсь и хочу уйти, но нахал оказывается быстрее, ловя меня за руку и притягивая обратно.

– Ты никуда не пойдешь, пока не споешь для меня! – угрожающе говорит он.

Теперь он не отпускает меня, упираясь обеими руками в стену, с двух сторон от моей головы. Я в ловушке, чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. Я не марионетка! Кто он такой, чтобы приказывать и не выпускать меня! Мне плевать, кто его отец.

– Отпусти меня, – хриплю я. Возможно, он поймет, что у меня больное горло.

Но он словно не слышит этого, медленно качает головой.

– Споешь и получишь сладкое, ну и я тебя отпущу, побежишь в свой клоповник, – насмехается надо мной.

Клоповник – вот чем он считает наши комнаты. Скорее всего, и о нас не лучшего мнения. Золотой мальчик, которому повезло родиться в богатой семье, а не у матери-наркоманки. Он не знает, что такое выживать, каждый день страдать от холода, есть только кашу, иногда холодную, носить застиранную до дыр одежду… Куда ему, ведь он ест эти дорогие конфеты каждый день, носит их в кармане и иногда угощает таких бедняжек, как мы, чтобы мы его развеселили.

Я начинаю дрожать. То ли от холода, то ли от повысившейся температуры, а может, от подступающих к глазам слез.

Я не буду плакать! Я сильная!

Больше ничего не говорю и правда начинаю петь, вспоминая колыбельную, которую пела мне мама, когда-то давно, когда она еще не была страшной женщиной с пустым взглядом.

Я превозмогаю боль в горле, пою, пусть хрипло и фальшиво, но с душой. Не смотрю на него, боюсь расплакаться, лучше так, не видя.

Как только заканчиваю, поднимаю глаза. Он становится серьезным, а его холодный взгляд немного теплеет.

– Мне понравилось, поэтому ты получишь конфетку, – через несколько секунд говорит он, а потом достает лакомство и машет им около моего лица. – Возьми…

И я беру, но не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы бросить в его лицо.

– Подавись! – громко хриплю я.

Он смотрит на меня шокированно, немного отходит, чем я и пользуюсь. Не оборачиваясь, бегу в свою комнату; я знаю, там есть шкаф, где можно спрятаться, он не найдет, и даже не достанет.

Забегаю в комнату и прячусь между шкафом и стеной, тут есть узкое пространство. Помещаются в него не все девочки, но я могу протиснуться. А вот мальчик не сможет меня достать, так как он большой. Слышу свое дыхание и стук сердца. Мне кажется, что он в комнате, я слышу шаги, но в один момент они пропадают, а в другой опять появляются. Возможно, от температуры у меня начались галлюцинации. Я слышала, что такое бывает у человека, читала в энциклопедии. Зажмуриваю глаза и считаю до ста, ничего не происходит, только музыка звучит где-то на первом этаже.

Осторожно выбираюсь из своего укрытия, то и дело смотря по сторонам, словно мой преследователь вот-вот выберется откуда-то из-за угла. Быстро подхожу к своей кровати.

У меня мало что есть своего, только некоторые вещи: расческа, резинка и книга, которую я нашла дома. Там была черно-белая фотография мамы с какими-то людьми, которых я не знаю. Но рядом с ней стоит очень похожий на моего брата мужчина.

Мы не знаем, кто наш отец, мама никогда не говорила нам об этом, пару раз я показывала брату эту фотографию и этого мужчину, но он только отмахивался, говоря, что это бред.

Беру фотографию и еще кое-что по мелочи. Выхожу, озираясь по сторонам, боясь, что могу столкнуться с тем незнакомцем и он сделает мне что-то плохое. Но мне везет: его нет ни в коридоре, ни на лестничной клетке. Дохожу до нужной комнаты и вижу Алевтину, заправляющую кровать. Тут тоже пахнет лекарствами, как и в ее кабинете. На противоположной койке лежит Матвей, мальчик немного младше меня. По мерному дыханию и закрытым глазам понимаю, что он спит.

– Проходи, Вероника, вот это пока будет твое место, – указывает мне на кровать рядом с собой. – Тут есть ширма. Если что, сможешь там переодеться.

В углу и правда стоит белая складная перегородка.

– Пока твоим соседом будет Матвей, у него тоже простуда, но только насморк.

Киваю, мне без разницы, и один Матвей лучше, чем десять девочек в комнате.

– Тогда располагайся, сейчас я принесу лекарства.

Алевтина уходит, а я складываю свои немногочисленные вещи в тумбочку. Пользуюсь ширмой и наконец-то избавляюсь от колючего платья и тянущего волосы банта. Распускаю их и переодеваюсь в свою тонкую пижаму, она намного удобнее. Не дожидаясь Алевтины, сразу же ложусь в кровать, обнимая себя руками, чтобы согреться. Меня опять начинает знобить, перед глазами всплывает лицо того мальчика, его холодные глаза и злой взгляд. Надеюсь, он уже ушел и я больше не увижусь с ним.

Алевтина возвращается и опять заставляет меня выпить горькую жидкость, а после я проваливаюсь в какое-то забытье. Мне ничего не снится, всё словно серая картинка. Иногда я будто слышу громкий голос Лины Петровны. Она стоит передо мной, возвышаясь, загораживая свет ламп.

– Как ты посмела обидеть сына нашего спонсора?! Ты знаешь, что будет?!

А потом опять серый экран, и вот воспитательница уже в другом платье, тоже хмурится, уперев руки в бока.

– Будешь наказана у меня…

Глава 3

Мне тогда сильно досталось, хоть я и тяжело заболела. Алевтина порывалась положить меня в больницу, так как ее лечение не помогало. А я, наоборот, страшилась этого, не люблю незнакомые места, они меня пугают.

Лина Петровна все равно наказала меня, и я месяц убиралась в комнате, но это не самое ужасное, что она могла сделать со мной. Поэтому, можно сказать, мне повезло.

С тем мальчиком я так больше и не встретилась, да и этот спонсор у нас не появлялся. Приходили другие, им также устраивали концерты, но теперь меня не брали участвовать, словно боялись, что я опять опозорю их. Но мне даже некогда было об этом думать. Я пела для себя, когда все уходили из комнаты, а я, вооруженная тряпкой, мыла руками пол.

Потом все изменилось: я пошла в школу. Дети из семей смотрели на нас так, словно мы другие, дикие. Они говорили своим родителям, что мы воруем их вещи, ломаем предметы. Но зачастую они сами так поступали по отношению друг к другу, подставляя нас. Нас некому было защищать. Дошло до того, что нас изолировали, сделали отдельный класс для детей из детдома. Теперь с нами никто не общался, и некоторых моих одноклассников это бесило, они стали более агрессивно вести себя с детьми из семей, и все это переросло в войну. Страдала школа и учителя…