Арина Обух – Следующая остановка – «Пионерская-стрит» (страница 12)
Он на всё так реагирует: думает, что люди ему не подают, а возвращают.
Надел крылья и взмыл в небо вместе с голубями.
Всё это – правда, всё – было.
И падал петербургский снег, мартовский. Белый, неосязаемый, яремный.
Два человека для масштаба
Короткометражка
Город, ветер, двое на «вы».
А на часах уже два ночи. Ещё пятнадцать минут – и всё. Они просто гуляют по городу и разговаривают.
Три часа ночи. Ладно, ещё пять минут…
Ещё пятнадцать минут – и решительно всё.
Четыре часа. Ей хотелось лечь пораньше, но она дождалась титров.
Профессионалы всегда читают титры. Она не была профессионалом, но прочла.
Белая ночь перешла в белое утро. Девушка задёрнула шторы, легла, но не могла перестать думать про этот фильм.
Сначала их было трое: Довлатов, он и она.
Но Довлатов остался стоять на улице Рубинштейна, а двое двинулись дальше и остановились у Пяти углов.
Она обратила его внимание на дом с башней.
– Это башня художника Саши Мельничука. Ночью, когда горят окна, видна огромная красивая Сашина люстра. Всю мастерскую он создал сам. А потом умер. Теперь там живёт фотограф. Однако башню люди называют «башней художника». И это название хранит память о Саше. Но люди знают только про этого фотографа…
Посмотрели на башню, а потом свернули с темы народного беспамятства на улицу Ломоносова. Нашли кафе, сели за столик. Сидеть можно было только на улице – карантин закончился, но призрак коронавируса ещё бродил по планете, и рекомендовалось соблюдать дистанцию. Двое соблюдали.
Она первый раз за два месяца самоизоляции вышла «в люди», в центр города, и он с иронией смотрел на её карантинные перчатки.
– Ваши синие перчатки очень подходят к этой синей чашке.
Помолчали, потом сказали, что очень рады друг друга видеть. Порадовались и снова замолчали.
Раздался звонок.
– Алё. Нет, я сейчас не в Москве. В Питере, да, на три-четыре дня приехал…
Разговор заканчиваться не спешил. Он два раза успел приложить руку к груди – мол, извините, но тут важный разговор.
– Это продюсер звонил. По поводу окончательного монтажа. Простите.
– Нет, мне было даже интересно.
– Думаете, я бы всё это говорил, если бы вас рядом не было? Нет, конечно. Это я для вас старался. Производил впечатление.
– И вам это удалось.
Она с улыбкой смотрела на человека из титров.
…Они шли по улице, разговор заворачивал во дворики, переходил мосты, разворачивался на площадях. А если вдруг наступало молчание, то оно было каким-то необременительным.
На центральных улицах было много людей, но стоило свернуть, пройти чуть дальше, вглубь, – всё исчезало: шум, люди, машины – ничего не было. Картина «Двое в городе» в духе Эдварда Хоппера. Бессюжетная живопись, портреты домов.
И два человека – для масштаба.
На улице Декабристов они увидели одинокий маленький столик и скамейку. Они не устояли – и сели.
– Знаете, я был в Италии, жил на берегу моря, и там хозяева разводили мидии. Горы мидий. А я вегетарианец. Не выдержал: сказал себе, что это достопримечательность, которую обязательно нужно попробовать. Ну это как быть в Голландии и не есть сыр. Или в Германии не попробовать сосиски с капустой. Это всё – достопримечательности.
Их беседу прервал голос проходящего мимо мальчика:
– Папа, а что такое декабристы?
Крошка сын спросил отца, но не получил ответа.
– Папа! А что такое декабристы?!
На этот раз мальчик уже проорал свой вопрос на всю улицу Декабристов.
– Это… – отец замялся. – Ну-у… это такие цветы. Они цветут в декабре.
Шестилетний человек ответ отца принял.
Она быстро открыла интернет и прочла:
– «Декабристы. Эпифитные кактусы. Произрастают не в почве, а на другом растении. Расцветают в декабре», – и добавила: – Надо думать, расцветают алым мятежным цветом.
– Сначала улицы будут называться именами цветов, потом мальчик подрастёт, будет читать Шефнера – и улицы превратятся в «Линии грустных размышлений» и «Проспекты замечательных недоступных девушек».
Отец и сын растворились в конце улицы. Мир замер. Нежно-серый, перламутровый, мягкий. Рыжее небесное тело куталось в облаках, смотрело сон.
– Ну-ка, замрите. Я вас сфотографирую. Смотрите прямо, да, теперь в сторону, чуть на меня, стоп.
Поднялся сильный ветер – и принял горячее участие в фотосессии.
Город, ветер, двое на «вы».
…Получилось девяносто две фотографии.
Одна была общая.
Он поставил телефон на парапет, включил камеру и таймер, они быстро сели на ступеньки набережной и полминуты сидели неподвижно. Был в этом какой-то девятнадцатый век, фотоателье Карла Буллы, фото на память: не дышать, не двигаться, важность момента. Он чуть склонил голову в её сторону, как и положено кавалеру на старинной открытке.
На следующий день опять встретились у Довлатова.
Довлатов их ждал.
Периферическим зрением оба заметили, что открылись ворота в знаменитый двор Толстовского дома. Быстро, с ловкостью двенадцатилетних, побежали к воротам. Успели. Огромный арочный Толстовский двор принял двоих в свою утробу.
– А я сегодня короткометражку придумал. Представьте: два человека – мужчина и женщина. Первый кадр: он просыпается в своём доме, одёргивает шторы, смотрит в окно. Следующий кадр: она едет в поезде. А можно и без первых кадров. Просто встречаются двое и говорят друг другу: «привет – привет», обезличенно так, не обращаются друг к другу ни на «вы», ни на «ты». Мы пока не понимаем, знакомы они – или первый раз друг друга видят. Идут куда-то, и он ей рассказывает… Ну, сейчас я наугад что-нибудь придумаю: «Вот, видите балкон? С него в своё время упал граф. А теперь посмотрите сюда…». Ну то есть мы понимаем, что девушка приехала в город на экскурсию, он – экскурсовод. И вот как бы ничего не происходит, они гуляют, он рассказывает ей о городе, – но зритель при этом чувствует, как этих двух незнакомых людей друг к другу тянет, бешено. Сильное напряжение, которое нарастает. Всё на уровне энергии. И вот в конце короткометражки они просто прощаются. Пока. Пока. Всё.
– Мне нравится, – сказала девушка.
Но ей показалось, что она не первая, кому он рассказывает эту «только что придуманную» короткометражку.
Режиссёры – люди опасные и продуманные. Особенно когда у них есть собственный сценарий.
А впрочем, это неважно. Люди часто рассказывают всем одни и те же истории. И даже не потому, что желают понравиться; возможно, просто ждут какой-то другой, инаковой реакции.
– Смотрите, какая стенка красивая. Интересно, это такой дизайн – или просто штукатурка посыпалась? – сказал он и стал фотографировать.
Стена замерла, не дышала, желая ещё больше приглянуться.
Девушка тоже сфотографировала, чтобы в памяти телефона осталась эта стена. Память телефона как-то связывалась с её собственной памятью.
…Питер включил белую ночь.
Их перехватила улица Зодчего Росси.
– «Зодчего»… Зачем такая архаика? – сказал он. – И зачем вообще эта добавка? Все же и так знают, кто такой Росси.