Арина Муржак – Шестая жертва (страница 1)

Арина Муржак

Шестая жертва

Глава 1. Тени неуловимого

Василиса проснулась резко, словно от толчка. В комнате стояла густая, почти осязаемая тишина – ни шороха за окном, ни тиканья часов, ни отдалённого гула города. Только собственное дыхание, рваное и поверхностное, да стук сердца, отдающийся в висках тяжёлым эхом.

Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, но ощущение липкого, пронизывающего холода не исчезало. Сон… Он был не похож на обычные ночные видения – размытые, хаотичные, легко уходящие в небытие с первыми лучами утра. Этот сон вцепился в сознание, как ржавый крючок, оставляя после себя горький привкус тревоги.

Она стояла в длинном коридоре, стены которого были выложены зеркалами. Но зеркала не отражали её – вместо этого в каждой раме мерцали чужие лица: незнакомые, искажённые, с пустыми глазами и кривыми улыбками. Они шептали что‑то, но слов было не разобрать – только шёпот, похожий на шелест сухих листьев.

Василиса пыталась идти вперёд, но коридор казался бесконечным. С каждым шагом зеркала становились всё темнее, а отражения – всё страшнее. В одном из них она увидела себя, но не такую, какая была сейчас: старше, измученная, с глазами, полными ужаса. Та «она» подняла руку и указала куда‑то вглубь коридора, где сгущалась тьма.

И тогда из темноты вышел кто‑то.

Фигура была размытой, неуловимой – то ли человек, то ли тень, принявшая человеческий облик. Василиса не могла разглядеть лица, но чувствовала его взгляд, тяжёлый и холодный, как лезвие. Он не говорил, не двигался – просто стоял, наблюдая. А потом медленно поднял руку, и в его ладони вспыхнул тусклый свет, похожий на тлеющий уголёк.

В тот же миг зеркала вокруг начали трескаться. Трещины расползались с сухим треском, и из них сочился чёрный дым. Василиса хотела бежать, но ноги словно приросли к полу. Она открыла рот, чтобы закричать, но звук утонул в гуле нарастающей тьмы.

Последнее, что она запомнила, – это свет в руке незнакомца, ставший ярче, ослепительнее, а затем…

…а затем она проснулась.

Василиса села на кровати, тяжело дыша. Ладони были влажными, а ночная рубашка прилипла к спине. Она потянулась к настольной лампе, щёлкнула выключателем – тёплый свет разогнал тени, но не успокоил. Сон всё ещё стоял перед глазами, как живая картина.

«Это просто сон», – повторила она про себя, но голос внутри звучал неуверенно.

Она встала, подошла к окну. За стеклом медленно светлело небо, предвещая рассвет. Город ещё спал, но Василиса знала: этот день будет другим. Что‑то изменилось. Что‑то надвигалось.

Она долго стояла у окна, обдумывая детали сна. Зеркала… Почему зеркала? В её практике они часто символизировали самовосприятие, отражение скрытых страхов. Но эти зеркала были чужими – они показывали не её, а что‑то иное, зловещее.

А фигура в конце коридора… Кто это был? Враг? Предупреждение? Или часть её собственного подсознания, пытающаяся что‑то сказать?

Василиса вспомнила, как та «старшая она» в зеркале указала вглубь коридора. Значит, опасность – впереди. И она уже близко.

Она повернулась к зеркалу на стене. Собственное отражение выглядело бледным и измученным, но это была она – настоящая. Пока.

«Что ты хочешь мне сказать?» – мысленно спросила она у сна. Но ответа не было. Только эхо шёпота, которое, казалось, до сих пор звучало в ушах.

День начался как обычно: чашка кофе, беглый просмотр почты, сборы на работу. Но Василиса чувствовала, как внутри растёт напряжение. Каждый звук – звонок телефона, шум лифта, голос коллеги – отзывался в ней тревожным звоном.

Во время первой сессии с клиенткой она несколько раз отвлекалась, ловя себя на том, что прислушивается к чему‑то за пределами кабинета. Ей казалось, будто за ней наблюдают. Глупо, конечно. Но ощущение не проходило.

Вечером, возвращаясь домой, она замедлила шаг у витрины магазина. В стекле отразился прохожий, и на мгновение ей показалось, что это тот самый силуэт из сна. Она резко обернулась, но улица была пуста.

«Я схожу с ума», – подумала Василиса, но в глубине души знала: это не безумие. Это предупреждение.

И оно только начиналось.

***

– Я не могу допустить, чтобы это дело стало очередным «висяком»! – негодовал Олег, меряя кабинет размашистыми шагами. Его тень металась по стенам, словно загнанный зверь, а стук каблуков отзывался глухим эхом в напряжённой тишине.

Четвёртый труп.

Четвёртая молодая женщина, чья жизнь оборвалась в самом расцвете. При жизни, без сомнения, она была симпатичной – тонкие черты лица, изящные линии скул, едва заметные ямочки на щеках, сохранившиеся даже после смерти. Как и предыдущие жертвы, она была задушена. Тело обнажено, но бережно завёрнуто в полупрозрачную органзу – словно убийца пытался придать сцене некое извращённое изящество.

И каждый раз – новая ткань. Оранжевая, как пламя заката. Голубая, словно ледяное озеро. Зелёная, будто весенняя листва. Розовая, напоминающая лепестки увядшего цветка.

Под тканью, на животе каждой жертвы, зияли странные порезы. Они не были хаотичны – в них чудилась зловещая система. Острый клинок будто танцевал, выписывая узоры на нежной коже: то ли древние руны, то ли символы забытого алфавита, то ли послание, которое никто пока не в силах расшифровать.

– Макс, не маячь, в глазах рябит, – пробурчал Виктор, с отвращением отхлёбывая остывающую бурду, которую в их полицейском участке гордо именовали «кофе». Он поморщился, словно проглотил ложку прогорклого масла, и поставил чашку на стол. Та звякнула о блюдце, оставив на поверхности тёмный ободок.

Кофе закупался оптом в магазинах «Семафор» и «Каяк» – начальство свято блюло экономию государственных денег. Впору было приносить свой, ароматный, из дома, но в суматохе будней мысль ускользала, растворяясь в ворохе бумаг и бессонных ночей.

Максом Олега называли немногие – лишь те, кто знал его фамилию: Максименко. Он не возражал, но интонация, с которой это имя произносил Виктор, всё ещё царапала слух. У напарника выходило по‑змеиному шипяще, с протяжным «с»: «Макссс». Звук скользил между зубов, оставляя послевкусие неприязни.

Виктор Старовойтов стал его напарником всего полгода назад. Предыдущий коллега, Артём, на опасном задержании «словил» бешеную пулю и умер в реанимации, не приходя в сознание. Память о нём висела в воздухе, как незримая тень, напоминая о хрупкости жизни.

Виктора перевели из другого города. Среднего роста, среднего телосложения – он словно растворялся в толпе, что, впрочем, было на руку оперу. Пепельные волосы, сдержанные серо‑голубые тона в одежде – всё работало на образ неприметного человека. Лишь глаза, зелёные, как мох в сумеречном лесу, притягивали взгляд. Они обладали странным магнетизмом, будто заглядывали в душу. Женщины падали перед ними, как осенние листья, а ещё – перед его харизмой. Виктор любил быть в центре внимания, сыпать шутками, заряжать окружающих энергией, словно батарейка, никогда не разряжающаяся до конца.

Олег с размаху плюхнулся на стул, запустив пятерню в тёмные жёсткие волосы. Голубые глаза потемнели, став почти синими от переполнявших эмоций. В них читалась усталость, смешанная с упрямой решимостью.

Было ясно как белый день: они имели дело с серийными убийствами. Но ни одной зацепки, ни единой ниточки, за которую можно было бы потянуть, чтобы размотать клубок, пока не нашлось. За все десять лет работы следователем Максименко с таким столкнулся впервые. Это чувствовалось как провал в пустоту – шаг в бездну, где каждый вздох отдавался эхом сомнений.

Вообще, последний серийный маньяк в их городе орудовал 43 года назад, Олег тогда ещё даже не родился. Тогда от рук Владимира Стороженко пострадали 20 девушек, 13 из которых он убил, а также четверо невиновных жителей города, которых осудили по ошибке за его преступления. Маньяк подбирал одиноких путниц и предлагал их подвезти. В случае отказа просто нападал и заталкивал в машину, после чего насиловал, душил веревкой, забирал все ценное и выбрасывал обнаженное тело на каком-нибудь пустыре или в овраге. Неужели спустя столько времени появился подражатель?…

– Всё, хватит страдать, утро вечера мудренее, – стукнул ладонью по столу Виктор. Удар прозвучал резко, как выстрел, разрывая вязкую тишину. – А в вечер пятницы нужно отдыхать. Мне тут достали «приглосы» в клуб «Dark Night» на «Джоконду». Говорят, девочки такое любят. Пойдём, развеемся, познакомимся с кем‑нибудь. А там, глядишь, и разгадка в голову придёт.

Олег согласно вздохнул, поднимаясь. Его движения были размеренными, почти механическими. Он снял с вешалки длинное тёмно‑серое твидовое пальто – строгое, как приговор, но тёплое, как обещание уюта. В тёплое время года он предпочитал кожаную косуху, рассекая улицы на «Харлее», но середина октября уже дышала промозглой сыростью. Мотоцикл стоял в гараже, укутанный чехлом, словно спящий зверь.

«Мне бы такой френч не пошёл», – грустно подумал Виктор, с завистью глядя на высокого, широкоплечего напарника. В его фигуре читалась уверенность, которой самому Виктору порой недоставало.

Ребята вышли из кабинета – и нос к носу столкнулись с начальником.

– Максименко! Старовойтов! Уже уходите? А дежурит кто?

Голос Николая Степановича прозвучал как раскат грома, заставляя обоих вздрогнуть. Он возвышался в дверях, массивный, словно скала, с пышными усами, которые придавали ему вид добродушного, но грозного медведя.