Арина Бугровская – Трудно быть первыми (страница 17)

Он его долго вертел в руках, разглядывая и удивляясь – откуда? Тогда не пришли в голову никакие догадки, но на следующий день захотелось вновь на пенёк поглядеть. Уж очень все обрадовались удачной находке Санка. Дед тут же принялся из него нож готовить.

А на следующее утро он ещё издали увидел, что пенёк занятый. И только подойдя ближе понял, что на этот раз лежит другой камень, нефрит.

И догадался тогда Санк, что это для него подарочек. Девушка, вызволенная из ямы, благодарит.

Повертел в руках и этот камень. Повертелся на месте, вглядываясь в разные стороны – никого не видать.

– Эй, – позвал. – Ты здесь?

Но в ответ лишь верхушки деревьев зашумели о своём, зелёном.

Захотелось и для неё что-нибудь положить. Вот только что? Мысленно оглядел себя с ног до головы. Вот это да! Жил-жил, а ничего не приобрёл. Гол, как кол. Но не стал печалиться.

«Погоди, – мысленно обратился к девушке, – уж я в должниках не долго буду ходить!»

Вот и стал на той поляне работать с новым усердием. И по сторонам не забывал поглядывать – не шелохнётся ли где куст подозрительно, не треснет ли сучок ни к месту. Но всё было тихо.

А уж так захотелось в глаза той девушке заглянуть. Показались они тогда ему уж очень красивыми. Да недолго разглядывал. Хотелось бы уточнить.

Глава 23

Уша тихонько посмеивалась, наблюдая за Санком. Санк… Красивое имя, подумалось. Она вчера слышала, что так его называл хромающий юноша.

И сейчас этот Санк так смешно озирается и негромко зовёт – «Эй!»

Ишь, какой! Уша догадалась, что её ищет. И затихла.

А потом Санк уставился прямо на то дерево, за которым она стояла. Сердце испуганно забилось – неужели заметил? Время бежало, Уша и дышать перестала. Но Санк отвернулся, стал рубить тонкий ствол сосны каменным топором. Широкие плечи бугрились от напряжённых мышц, мужская неведомая сила в них так и ходила ходуном. Страшно! Но тело не широкое. Не такое, как у отца. И выше Санк намного. Стройнее!

«Ой, что это я?» – спохватилась Уша и отвела стыдливый взгляд.

А потом стала тихо отступать. Пора домой.

Домой. Жила Уша в глухом ельнике, в маленькой землянке, вместе с отцом и матерью. Вдали от других людей.

Тесно им втроём. Но отец редко бывал дома. С утра до ночи пропадал на охоте. Нравилось ему за зверем гоняться.

Летом хорошо, Уша в землянку вползала, чтобы только переночевать, всё остальное время проводила вне.

Вползала. Вход узкий и низкий, лучше всего заходить внутрь на четвереньках. В детстве ловко получалось. Потом забираться стало сложней.

У повзрослевшей Уши появилось много вопросов. Вот только задавать их не спешила. Пыталась на некоторые найти ответы сама. И про свою родную землянку, кажется, догадалась. Берлога. Медвежья. Отец, наверное, медведя убил, и потом они и заняли его место.

Мать, правда, значительно расширила её, прокопала боковые углубления. Она и теперь всё что-то пыталась сделать. Вырыла отдельное место для дочери, устлала и завесила мягкими шкурами.

В центральной, самой большой части, там, где, по мнению Уши, лежал раньше бывший хозяин – медведь, мать устроила очаг. Вверху проделала отверстие для выхода дыма, внизу очаг обложила камнями. Они нагревались и хранили тепло долгими зимними вечерами. И Уша любила глядеть на переливающиеся угольки и слушать рассказы матери. Если, конечно, отца дома не было.

Отец к жилищу был почти равнодушен. Молча глядел на старания матери и, если одобрял новинку, – никак не реагировал. Если ему что-то не нравилось – вышвыривал вон.

Передвигаться внутри землянки можно было только согнувшись в три погибели или на четвереньках. Так, сидя, они с матерью и готовили пищу.

Но как только снег сходил, и земля немного просыхала, выбирались наружу. Около землянки приспосабливали другой очаг. Здесь же и занимались своими немногочисленными и неразнообразными делами.

Так и жили. Но Уша знала, что есть и другая жизнь. Мать ей маленькой часто рассказывала, а потом, когда Уша чуть подросла, и показывала. Издали.

Вдвоём они ходили на край, где заканчивался лес, и там Уша из кустов наблюдала за чужой жизнью. За людьми, одетыми в светлые одежды, за их занятиями, за их жилищами, в которые можно было входить, а не вползать.

– А почему мы не с ними? – как-то поинтересовалась Уша.

– Когда-нибудь я тебе расскажу. Может быть, – вздохнула в ответ мать.

Уша вгляделась в родное лицо. Теперь оно стало задумчивым и нежным. Мать смотрела на чужую жизнь, на глазах заблестели слёзы.

«Какая она красивая», – с удивлением подумала Уша. Такой свою мать она видела всё реже.

– Ты раньше здесь жила? – догадалась девушка.

– Да… Смотри же, отцу не говори, – на всякий случай предостерегла дочь.

Но отцу Уша ничего не рассказывала. Он сам был молчуном и не любил, кода кто-то болтал рядом.

И где-то глубоко-глубоко внутри груди хранилось воспоминание горячее, как уголёк из очага.

Случилось это в один из первых дней ранней весны, когда, наконец, выбрались из тесной и тёмной землянки на свет. Маленькая Уша весь день носилась по полянке, выискивая жучков и бабочек, а вечером обрушила на отца свои впечатления.

Уша помнит, как отец сидел перед огнём, ел мясо. Но не может вспомнить, где в это время была мать. И спросить у неё не может. Девушка смутно понимала, что лучше не ворочать своими расспросами этот горячий уголёк.

Уша с восторгом рассказывала отцу про первые белые цветочки, что выросли позади их жилища. Она всё щебетала, щебетала, не замечая, что отец уже давно нахмурил густые брови.

Внезапно он с рыком вскочил, бросился к ней, и мир перевернулся. Земля стала широко раскачиваться над её головой, а потом всё завертелось и побежало, так, что она долго не могла понять, что происходит.

Потом поняла. Отец в ярости схватил её за ноги и в бешенстве бегал по полянке, прицеливаясь, об какую сосну треснуть. И мать.. Молча бросилась к отцу в ноги, мычанием вымаливая у него жизнь.

Долго перевёрнутый мир качался в неопределённости. А потом земля кинулась в голову, больно ударив её.

Так Уша очень чётко поняла, что её отец не очень любит разговаривать. И уже значительно позже догадалась, что он почти не умеет этого делать.

Глава 24

Наз старался особо не всматриваться в лица. Слишком поздно. Время и тепло сделали своё дело. Но похоронить следует. Хоть чуть прикопать. Подходящие инструменты нашёл, их много в беспорядке валялось около разрушенных шалашей. И копал, и перетаскивал тела своих бывших друзей и знакомых.

Постоял над матерью Ары. Кана ему всегда нравилась. Весёлая была. И его любила. Кана желала, чтобы её дочь строила семью с ним. Он это знал. Женщина сама как-то об этом намекнула, но только сердцу не прикажешь. А сердце Ары уже сделало свой выбор.

Целый день Наз занимался самым страшным делом, какое не мог себе даже представить. Не знал, что так будет больно. Так невыносимо больно.

Но вот больше никого не осталось. Нет и раненых, на что он надеялся. Не нашёл и тел Аза и Заги. Обыскал и обошёл всё селение. Потом расширил поиски, смотрел в окрестных кустах и на окраине леса. Нет нигде.

Конечно, это ничего не значило. Лесные звери могли не оставить тел. Но… в душе затеплилась надежда – а вдруг? Понимал, что вряд ли, что шансов мало, а надежда не угасала.

Но пора уже заняться другим делом.

Определить дальнейший путь бешенных собак было не слишком трудно. Уходя, они не прилагали усилий, чтобы не оставлять следы. И парень довольно быстро продвигался за ними.

На третий день Наз вышел ещё на одно разгромленное селение. Постоял… Потом начал искать среди убитых живых или раненых. Не нашёл. Закапывать? Но дымящийся костерок указывал, что всё произошло недавно, значит, бешенные уже недалеко. Значит, он их почти нагнал. Наз рванул было следом, но… Не по-людски оставлять так тела. Вернулся, стал вновь копать ямы, от злости забивая каменную мотыгу глубоко в землю.

Да кто они такие, эти бешенные псы? Откуда взялись на их головы?

Когда всё закончилось, опустился у ствола какого-то дерева. Долго сидел, не зная, хватит ли сил сегодня продолжить погоню. Увидел уцелевший горшок с варёным мясом. Почувствовал, как желудок заурчал, требуя внимания к себе. Потянулся к горшку. Стал жадно есть, стараясь не вспоминать тела, которые только что похоронил.

Поел. Мысленно поблагодарил тех, кто приготовил пищу. Хотя готовили не ему, но вот так получилось. Тяжело встал, захватил крепкий топор. Пригодится. Пошёл дальше.

Уже стало темнеть, когда понял, что бешенные собаки близко. Шум и неясные звуки заставили насторожиться и замедлить шаги. Теперь нужно быть особенно внимательным. Он не для того шёл за ними, чтобы погибнуть.

Вот между кустами засветился огонёк. На ночлег, значит, устроились. С удобствами.

Дошёл до поляны, стал наблюдать.

Бешенные только что, видать, завалили здоровенного медведя и теперь заняли его пещеру. На копья насадили мясо и жарили огромные куски. Женщин и детей мало. В основном, мужчины. Но и их не так уж много. Если бы племя Наза было больше подготовлено к нападению, они бы приняли бой. Это был бы, может, жестокий бой, но без таких ужасных последствий. Должно быть, мирные времена расслабили их. Мужчины потеряли бдительность и забыли о своей первостепенной задаче.

Только теперь Наз смог как следует разглядеть этих людей. Они отличались от всех, кого раньше доводилось встречать. Что-то в их облике было неприятное. Необычное. Лица некрасивые. Может, всё портил низкий маленький лоб. Или выпирающая верхняя челюсть. Фигуры приземистые, широкие.