Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 43)

Все это пустое для мертвых. Сердце больше не бьется, а мозг не горит жизнью, Миша с детьми стали для меня лишь песчинками во холодной вселенной.

Потом я вижу, как Михаил знакомит детей с Алиной, а они ее не принимают, как бы она ни старалась найти к ним подход, и они покидают наш дом.

Михаил мрачнеет с каждым днем все больше и больше. Спит мало, и даже снотворные не помогают.

Но мне все равно. Я — лишь тень на стене, без чувств и сердца.

В один из дней, когда Алина хочет обрадовать Михаила ложной беременностью, он на трассе на несколько секунд отключается и теряет управление.

Его машина встречается с грузовиком, и мир живых теряет моего мужа. Наши дети становятся сиротами, а Алина идет на аборт, потому что у нее никогда не было трепета перед маленькими ручками, ножками и беззубой слюнявой улыбкой. Она родилась с мертвой душой.

Мне все равно, но мы с Мишей мы вновь вместе, потому что похоронили его рядом со мной. У нас общее надгробие, на котором красуется глупая и наивная надпись “В другой жизни мы вновь встретимся”.

Да вот только нет другой жизни, и разлетаемся мы с Мишей в разные стороны. Он — сухой кленовый лист, который подхватывает сильный порыв ветра с надгробия, а меня уносит пылью крыло ворона.

Вот и все.

Для нас больше ничего нет. История закончилась, но я открываю в темноте глаза и делаю глубокий хриплый вздох, который обжигает легкие черной печалью и тоской.

Глаза разъедают слезы, и мне вновь горько и больно.

Так больно, что не могу даже моргнуть.

Нет, я не хочу быть пылью на крыле ворона, и рано нам с Мишей лежать под одним надгробием со лживым обещанием, что мы вновь встретимся в следующей жизни.

Оксанка сквозь сон закидывает на меня ногу, а Костик с другой стороны вздыхает и недовольно причмокивает.

Он так делал и в первый месяц своей жизни.

Когда он засыпал после кормления, мы с Мишей выжидали, когда он на вздохе ‘нахмурит бровки и сердито чмокнет губами. Такой милый и сладкий.

Нет у нас с Мишей других жизней, чтобы вновь встретиться, позабыв о нашей боли, ошибках и обидах с виною.

Есть только эта жизнь, и кроме отчаяния в ней есть любовь. Неправильная, изуродованная, но она бьется в моем сердце.

Я слышу тяжелые шаги и узнаю в них Мишу, который останавливается перед дверью моей комнаты.

Мне кажется, я слышу, как бьется его сердце и чувствую, как из легких поднимается теплый выдох и как он срывается с губ.

Стоит и не заходит, как зловещий призрак, который пришел за моей душой.

Открываю рот, чтобы позвать его, но не могу. Слова застревают в глотке, а грудь будто камнем тяжелым придавило.

Может, я все еще сплю?

— Михаил, это вы? — раздается шепот Риммы.

Миша тяжело вздыхает, но Римме не отвечает.

— Не пугайте меня так, — обеспокоенно шепчет Римма. — А чего вы там стоите?

— Римма, иди спать, — сдавленно отвечает Михаил.

— Да как же я теперь усну? Вы меня напугали, — фыркает Римма. — Я уж думала, грабитель…

— Какой грабитель, Римма?

— Обычный.

— Господи, Римма, ты прямо-таки напрашиваешься, чтобы я тебя уволил.

— Вы бы уже зашли в комнату, что ли, — Римма цыкает, игнорируя угрозы Миши. — Какой толк стоять перед дверью?

— Сам разберусь, — рычит Михаил.

— Правда, разберетесь?

Возмущенное молчание. Я уверена, что Миша сейчас сжимает кулаки и поскрипывает зубами от злости.

— Если разберетесь, — хмыкает Римма, — то у меня вопросов нет. Тогда я, конечно, пойду спать. Я с вами, между прочим, узнала, что такое бессонница. Я уже сама жалею, что согласилась работать в этом доме.

Слышу, как она семенит мимо моей двери:

— А я человек очень стрессоустойчивый.

— Да идите вы уже спать, Римма.

Шаги Риммы затихают, а Михаил не торопится открывать дверь и заходить в комнату.

Проходит целая вечность, но дверь все же тихо поскрипывает в тишине ночи, а я закрываю глаза.

Я не хочу, чтобы Миша знал, что я не сплю.

Проходит в комнату, и несколько минут стоит у изножья койки. Вслушивается в наше с детьми дыхание, а после садится на пол.

Я Мишу не вижу, но чувствую, словно часть меня разлилась под его кожей теплой кровью.

— Миша, — сипло выдыхаю я, — мне снилось, что я умерла.

— Это был всего лишь сон, — тихо и хрипло отзывается он, — ты жива, Надя.

— Мне было все равно, что я умерла, — признаюсь я. — И было все равно на то, что было потом.

— А что было потом?

— Ничего хорошего, — сглатываю я. — Миш, я не думаю, что Алина тебя любит.

— Любить меня способна только ты, — глухо отзывается Михаил. — Только ты.

Глава 56. Люблю

— Люблю, — соглашаюсь я и не отрицаю своих чувств. — Люблю, Миша. И, возможно, никого больше так не буду любить, но…

Я должна открыться.

Должна показать свои раны.

Свою слабость и уязвимость.

Римма права. Люди так много говорят о любви, о счастье, о радости и теплых моментах, но так редко говорят о боли, о страхах, об отчаянии, об обидах. Мы прячем эти темные эмоции, боимся их, избегаем и игнорируем в надежде, что они сами исчезнут и вновь будет радостно и хорошо.

Но тени в наших сердцах сгущаются.

Радостно и хорошо не наступает, потому что яд надо выпускать, а не копить в себе.

— Но эта любовь счастья мне не приносит, — тихо продолжаю я.

— Я знаю, — мрачно отзывается в темноте Миша.

— И не приносила тогда, когда я умирала, — я, наконец, делаю то страшное признание, которое не принимала в себе. — Я любила, но… мне было плохо, Миша.

Я хочу замолчать, но раз начала, то надо вскрыть этот нарыв до конца.

Быть честной — больно, потому что честность часто не о том, какие мы милые и пушистые.

— Я умирала, и… меня так злило… так злило… — глаза горят от ядовитых слез, — что я уйду, а ты останешься. Ты будешь жить. Что наши дети останутся с тобой, а меня больше не будет. И я…

Господи… — крепко зажмуриваюсь, — я ненавидела тебя за то, что ты не знаешь, как мне больно.