Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 18)

Успокоил ли он свое сердце?

У двери кабинета я поднимаю руку, требуя того, чтобы Римма остановилась и не смела стучать, ведь я слышу голос Михаила. Он с кем-то говорит.

Да, я хочу подслушать. Конечно, это неправильно и жалко, но мне уже все равно.

Унижения за унижениями, и я уже смирилась, что я убогая и никчемная букашка в жизни Михаила и что у меня нет никакой гордости.

Если бы она у меня была, то я бы не вернулась в этот дом, где теперь нет любви ко мне, уважения и даже жалости.

Римма подчиняется моему немому приказу. Может, ей самой любопытно, с кем говорит Михаил, а, может, она пытается сейчас заработать мое расположение. Все же ей платят и за то, чтобы она нашла со мной общий язык и стала подругой, чтобы мне было кому поплакаться и доверить свои страхи. Нянька на то и нянька, что не только помогает сесть на унитаз, но и морально поддержать должна, в пусть и в подслушивании.

— Перестань, — Михаил ласково смеется и затем заинтересованно замолкает на несколько секунд, а затем говорит, — ну… Ладно… раз ты не можешь выбрать, то… я бы хотел, чтобы ты сегодня спала в той черной коротенькой ночнушке.

Усмехаюсь беззвучно, а Римма чихает. Она делает это специально, чтобы подать Михаилу знак, что пора сворачивать интимные и игривые разговоры с лисичкой.

— Жду, — говорит Михаил, совсем не сконфуженный громким чихом, — да, я должен идти. Да.

Вероятно, Алина поняла, что Михаил обрывает разговор на самом интересном из-за больной и противной жены, но она не взбрыкнет, потому что она играет в долгую.

Она умеет ждать, умеет расставлять приоритеты и понимает, в чем именно сейчас нуждается Михаил.

В игривости, принятии, заботе, поддержке и женской покорности, в которой никто не будет на него кричать в истерике, обвинять, что он моральный урод и предъявлять, претензии.

Со мной — он злой и уставший родственник, который хочет вернуть детям здоровую мать, а с Алиной он — мужчина.

Крутой, красивый, властный и желанный мужик, которому помурлыкают в ухо, подарят сладкое удовольствие и уткнуться носиком о небритую щеку со словами:

— Я рядом, Миша, пусть и ненадолго.

— Римма, это ты? — напряженно спрашивает Михаил, и выдергивает меня из горько-слащавых, как дикий паслен, фантазий. — Ты с Надей?

Ну да. Видеть жену после милого и шаловливого разговора с любовницей не хочется. Наверное, это даже противно до тошноты смотреть на тощую, бледную каланчу в кресле-коляске.

— Конечно, с Надей, — говорю громко и отчетливо, — К твоему большому разочарованию.

Я, кажется, слышу его утомленный вздох, но через несколько секунд дверь открывается передо мной.

— Здравствуй, Надюш, — смотрит на меня сверху вниз и натянуто улыбается, вскинув руку в сторону массивного дубового стола, — прошу. Я, кстати, все равно хотел с тобой поговорить, ведь у тебя был сегодня важный день.

Отходит в сторону, и Римма аккуратно вкатывает меня в кабинет, в котором у нас однажды случилась дикая, страстная близость. На этом самом столе. Я крепко, зажмуриваюсь и чувствую, как краснею, потому что воспоминание всплыло слишком яркое и подробное. Я даже почувствовала на шее влажные и горячие поцелуи-засосы, которые я потом прятала под шарфиками.

— Что с тобой? — спрашивает Михаил.

Риммы уже нет в кабинете, а мой муж садится в кресло за стол, на котором, как выражаются некоторые, драл меня, озверев от внезапной похоти, что захватила его, когда я вошла в его кабинет голая и невозмутимая с чашечкой кофе. Дети были у бабушки с дедушкой, и я решила, что можно подразнить мужа, который опять засел за свои бумаги.

— Надя, — Михаил хмурится.

— Я хочу, чтобы ты выкинул этот стол, — сдавленно говорю я. — Как ты можешь за ним сидеть и… ворковать со своей новой любовью? Тебе не стыдно перед ней? У тебя совсем совести нет?

Глава 25. Лишь по документам жена

Михаил недоуменно приподнимает бровь и озадаченно спрашивает без тени насмешки или снисхождения:

— А стол тебе чем не угодил?

Он реально не понимает, о чем я сейчас возмущаюсь. Забыл? Моя болезнь и кома стерли из его памяти то, что я была для него привлекательна, что он жаждал со мной близости и что эта близость между нами была яркой и очень активной?

Я краснею пуще прежнего и молчу.

Да, он забыл.

Я действительно перестала быть для него женщиной.

— Я тебя не понимаю, — Михаил хмурится на меня, — и ты опять злишься.

Ловлю себя на мысли, что он сейчас ведет со мной диалог, как с капризной больной дочерью, которая впадает в уныние, но не как с женой.

— Так, — он встает и отходит к книжному шкафу, — я попытаюсь тебя понять.

Задумчиво смотрит на стол, потирает подбородок, растерянно вскинув брови, и устало вздыхает.

Забыл. Потому что та часть жизни, в которой мы наслаждались друг другом, давно ушла из нашей семьи, и остался лишь долг, тоска, страх и жалость.

— Неважно, Миш, — сглатываю.

Кидает на меня беглый взгляд, а затем вновь на стол. Хмурится, и через пару секунд его брови опять приподнимаются.

Черт, кажется, вспомнил, потому что он переводит на меня взгляд, в котором нет привычного для него раздражения, но есть тень изумления.

У меня начинают гореть уши.

— Вот ты про что, — заявляет Михаил и возвращается за стол.

— Да твою ж дивизию, — отворачиваю лицо в сторону окна и сердито поджимаю губы.

Михаил откидывается на спинку кресла, покачивается в нем, глядя на меня с толикой мужского замешательства, которое просыпается тогда, когда женщина проявляет излишнее кокетства, и говорит:

— Нет, стол я не выкину.

Закрываю глаза, выдыхаю, но все же не в силах сдержать себя со злобного взгляда, которым бы я могла испепелить Михаила, если бы у меня был дар к огненной магии.

— У меня нет претензий к этому столу, Надя, — он пожимает плечами, — Я к нему привык. Он удобный, устойчивый, крепкий…

Замолкает, и мы около минуты смотрим друг на друга в неловком молчании.

Горячее смущение идет медленной волной румянца на шею, а затем я чувствую то, чего не чувствовала очень и очень давно.

Тот жар, от которого тяжелеет низ живота при жадном глубоком поцелуе или когда под блузку ныряет теплая нетерпеливая рука, а ухо обжигает выдох:

— Я тебя хочу.

— Римма! — рявкаю я. — Забери меня!

Я пугаюсь, потому что для меня этот теплый всплеск в теле и сладкая слабость в ногах, стала за годы болезни чужеродны. Это не мое.

Я — это боль, злость, страх, даже ненависть, слезы, но никак не смущение, возбуждение и жар там, где давно уже все заснуло.

Да это возмутительно!

Я сижу в инвалидном кресле, я с трудом поднимаю руки, но мне захотелось постельных утех с уродом, который ждал моей смерти.

— Я тут, — дверь позади меня открывается. — Что ты так кричишь?

— Римма, она останется, — Михаил закидывает ногу на ногу, — мы не успели поговорить.

— О чем поговорить?! — повышаю я голос, чтобы скрыть свой стыд.

— О том, что реабилитация уже дает свои результаты, — самодовольно усмехается Михаил, а Римма бесшумно исчезает за дверью. — И разве не ты сама ко мне явилась? Видимо, у тебя ко мне было какое-то дело?

Может быть, мои сегодняшние муки на беговой дорожке и на коврике для йоги, а после крики от боли на массаже у мрачной тетки, которая сказала, что жалеть меня не будет, действительно дали результаты.

Я наклоняюсь, снимаю с ноги туфлю на низком аккуратном каблучке, а затем запускаю в Михаила, потому что он меня, сволочь, бесит.

Силы во мне еще мало, и туфля не долетает до цели, а падает на стол.

— Ясно, — Михаил подхватывает мою туфлю и аккуратно ставит ее рядом с закрытым ноутбуком.

Поднимает на меня взгляд. — Ты опять пришла сказать, какой я козел?