Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 15)

— Оставь меня! — рявкаю на нее.

Колени подгибаются, и Оксанка с Костей испуганно округляют глаза, а Михаил взбегает по лестнице, но Римма успевает ловко подхватить меня под подмышкой и мягким рывком усадить в сидение:

— Вот так.

Михаил напряженно замирает на лестнице и в ярости смотрит на меня, а затем отворачивается и сжимает переносицу с тихим рыком:

— Да твою ж мать…

— Мам, — подает голос Костик, — не надо так.

— Может быть, она хотя бы тебя послушает, — Михаил массирует переносицу и спинку носа. Не смогла и нескоро я смогу победить лестницу.

Я должна принять, что очнулась я не здоровой, сильной и активной женщиной, а изможденной мумией, которой тяжело даже улыбаться.

Римма нажимает на кнопку сбоку подлокотника, и сидение начинает медленно скользить вниз.

— Мы, кстати, сами тоже на этой штуке покатались, — Оксана слабо улыбается, — и папа катался.

— Папа проверял, как все работает, — тихо поясняет Костя.

— Так, пойдем в столовую, — Михаил торопливо спускается к детям. — Там подождем маму.

Решительно приобнимает их и уводит прочь. Я жду, что они будут сопротивляться, огрызаться и скажут, что останутся с мамой, но Костик и Оксана лишь оглядываются, вздыхают и уходят с отцом.

Вот так он уведет их и из моей жизни, если решит, что я лишняя.

— Все нормально, — медленно и вровень с сидением спускается по лестнице Римма, — это обычное дело. Люди устают от своих болезней…

— Да что ты знаешь… — я едва сдерживаю слезы.

Римма не сделала мне ничего плохого, но обида на Михаила и агрессия требует выхода.

— Знаю, что тебе тяжело, — Римма косится на меня и вздыхает, — тяжело всем вам.

— Ты ничего не знаешь, — меня начинает трясти, — ничего не знаешь ни обо мне, ни о нем…

— И ей не надо ничего знать, — раздается злой и громогласный голос Михаила, который выходит из гостиной.

После он поднимается ко мне, нажимает на кнопку на подлокотнике сиденья, чтобы остановить подъемник, и наклоняется, зло заглядывая в мои глаза:

— Сопли подбери.

Глава 20. Воля к жизни

Я поджимаю губы, а Михаил заправляет мне за ухо локон, и в этом жесте я чувствую его превосходство и покровительственность:

— Истерики тебе не помогут.

Во мне вспыхивает дикая ярость и ненависть к Михаилу. Какой же он бессовестный мерзавец. Ни капли стыда, жалости и вины. Завел любовницу, и теперь еще позволяет себе со мной говорить в подобном тоне.

Меня трясет. Собираю все силы, которые у меня еще остались, и пинаю Михаила по кости голени с тем гневом, с которым люди идут на убийство.

И бью я, похоже, Михаила сильно и больно, потому что у него подгибается нога и округляются глаза.

Его ведет в сторону, он оступается и в попытке поймать равновесие на лестнице спускается на несколько ступеней. Он почти падает, но ему удается устоять на ногах.

— Мама! — летит к нам испуганный голос Оксанки. — Зачем?! Папа!

Топот ног по ступеням.

— Я в порядке, милая, — глухо отвечает Михаил.

Перевожу загнанный взор на Оксану, которая недоуменно выглядывает из-за Михаила. Проклятье.

В глазах моей дочери горит растерянность и испуг. Она видела, как я пнула Мишу, который чуть не упал на лестнице и не покатился вниз кубарем.

— Идите в столовую, — Римма улыбается в желании разрядить напряжение, — мы сейчас спустимся.

— Мама, зачем? Так нельзя! — хмурится на меня Оксана.

— Пойдем, — Михаил приобнимает ее. — Я вам говорил, что маме придется отвыкать от больницы, и что это будет для нее сложно.

— Что ты еще им сказал?!

Я аж сама вздрагиваю от своего истеричного возгласа, и Оксана оглядывается. Она в полном замешательстве от моей агрессии, криков бессилия и ненависти в сторону папы, которого она любит и который все это время заботился о ней и брате.

Он для них хороший и любимый папа, который не заслужил того, чтобы сломать шею.

— Мама…

Вероятно, Оксана сейчас видит во мне сейчас чокнутую истеричку. Тяжело дышу.

Вдыхаю через нос, а выдыхаю через рот.

— Извини, зайка, — говорю тихо и напряженно, — мама немного не в духе…

— Маме нужно время, — Михаил увлекает недоверчивую Оксану за собой, — идем.

У меня нет ни власти ни над своим телом, ни над детьми, которым сейчас необходима сильная, позитивная и смелая мама, но пока я — слабая, нервная доходяга, которая пугает гневными визгами.

— Так, ладно, а мы поехали дальше, — Римма подходит ко мне и наклоняется, чтобы нажать на подлокотнике кнопку, но я зло отмахиваюсь от ее руки.

Я понимаю, что веду себя некрасиво и что Римма лишь выполняет свою работу, но это меня и бесит.

За мной теперь можно ухаживать только за деньги.

— Я сама, — говорю я и шарюсь дрожащей рукой по подлокотнику в поисках гадкой кнопки.

— Поняла, — вздыхает Римма и отступает от меня на шаг.

Нахожу гладкую круглую кнопку и изо всех сил жму на нее, но она не нажимается.

Она не поддается моим пальцам.

— Ну, давай же… Давай…

Римма терпеливо ждет. Почему я смогла Михаила хорошенько так пнуть, а на кнопку не в силах нажать. Что за несправедливость.

— Римма, — вздыхает внизу Михаил, — помоги уже.

— Я справлюсь, — цежу я сквозь зубы, а рука начинает трястись. — Не смей, Римма, мне помогать.

Но у меня ничего не выходит, как бы я ни старалась, и ко мне по лестнице бегом поднимается Оксана.

Она нажимает на кнопку, поднимает на меня грустный взгляд, в котором я читаю детскую просьбу не ругаться, и торопливо возвращается к Михаилу, который мельком и с предостерегающим напряжением смотрит на меня: я должна успокоиться.

Зря я вернулась.

Я всем мешаю. Муж меня не любит, а дети за время моего лечения и комы стали ко мне насторожены.

Да я сама себя уже не узнаю и не чувствую в груди прежней Нади. Сама для себя стала незнакомкой, будто очнулась вместо меня другая женщина.

— Я так не могу, — накрываю лицо руками, когда Михаил и Оксана скрываются в гостиной. — Не могу…

— Ты должна, — строго заявляет Римма. — И правда, сопли подотри, дорогуша. Я ждала женщину-бойца, а ты кто? А? Выходить, то, что ты проснулась, была случайность, а не воля к жизни?

— Нет, это была не воля к жизни, а новая любовь моего мужа… — хрипло рычу я.