Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 5)

Замолкает. Лишь в глазах пробегает темная тень ехидства.

Кажется, он ждёт моей реакции на свои грубые слова. Ждёт, когда мои губы задрожат, а глаза наполнятся слезами обиды и досады.

Видимо, одно из его хобби, кроме того как жениться и разводиться, это доводить женщин до слёз.

Но он не знает, что я своё уже отрыдала.

Постарался мой бывший Вадим.

Я целую неделю лежала в лёжку после того, как он забрал свои вещи. Каждая подушка в нашей квартире была мокрая насквозь, а потом остатки слёз вылила после официального развода.

Я выплакала все слёзы, которые могла, и для Руслана Александровича, увы, не осталось ни слезинки.

— Боже упаси, чтобы вы что-то куда-то вставляли, — пожимаю я плечами, и моё движение выходит на удивление спокойным. — Сама справлюсь.

Он не сводит с меня взгляда. Я чувствую его тяжесть его взгляда на своих щеках, на шее.

— Ты, похоже, уже давно сама справляешься, — хмыкает.

Какая-нибудь юная дева сразу бы покраснела, глазки потупила и застеснялась всего этого разговора, но мне уже не двадцать лет, чтобы смущаться от глупых намёков самодовольных мужчин.

— И справляюсь лучше мужиков.

— Ты навеваешь тоску, Ромашкина. Честное слово. Тебе просто повезло, что я не могу отказать моей младшей сестре ни в одной её дурацкой просьбе.

Позади меня кофемашина перестаёт гудеть и издаёт тихий, почти жизнерадостный звуковой сигнал. Готово. Она сварила кофе для ехидного босса.

Ловко подхватываю со стеклянного столика белое блюдце, аккуратно размещаю на нём дымящуюся чашечку с густой, почти смоляной жидкостью. На цыпочках, с подобием женского достоинства разворачиваюсь к Руслану Александровичу.

Он сначала вскидывает густую бровь, когда я делаю первый шаг. Потом вдруг резко скидывает в мою сторону руку, ладонью вперёд, словно останавливая поток машин.

— Стоять. Я сам к тебе подойду. В прошлый раз ты так мне на стол упала. Я узнаю это выражение смелой и невероятно гордой копибары.

Я от такой наглости дар речи теряю. Застываю. И возмущённо смотрю на Руслана Александровича, который, довольный эффектом, отталкивается от подоконника.

Всё-таки он вывел меня из равновесия. Лишил меня невозмутимости.

Он подходит неторопливым, но твёрдым шагом. Вот он передо мной, и я с торжественным трепетом, будто жрица, делающая подношение жестокому божеству, протягиваю ему блюдце с чашкой.

А жестокое божество неожиданно недоверчиво говорит:

— Сначала ты попробуй.

— Я ваш… я в ваш кофе не плевала! — честно заверяю, глядя в непроницаемое отстраненное лицо. — Да я бы и не успела! Вы же тут стояли и следили за мной неотрывно!

Руслан Александрович прищуривается сильнее.

— Ты должна попробовать кофе. Запомнить этот вкус, а затем уже только я буду пить и выскажу свой вердикт — стоит ли тебе повторять такой кофе для меня по утрам. Я, по сути, тебе облегчаю работу. Ты будешь знать, какого вкуса должен быть мой идеальный кофе.

— Некоторая логика в этом есть, — мне приходится согласиться.

В одной руке я держу блюдце, второй аккуратно, двумя пальцами, поднимаю чашечку. Руслан Александрович прищуривается на меня ещё сильнее, я взгляда не отвожу. Подношу чашку к губам.

Делаю вдох.

И если честно, мне хватит уже и одного вдоха. Кофе я заварила непростительно крепким.

Кофеин уже въедается в слизистую ноздрей — резкий, бодрящий, почти болезненный. И это только один вдох!

— Пробуй, — приказывает Руслан Александрович тихо.

На выдохе мои губы касаются тёплого фарфорового края. Делаю маленький, крошечный глоток чёрной жижи.

Горько. Так горько и крепко, что у меня возникает полное ощущение, будто весь рот за секунду скукоживается в сухую черную изюминку и не может раскрыться обратно.

Кофеин тут же бьёт в мозг коротким, ясным ударом, а жидкость настолько густая, что с трудом скатывается по глотке, оставляя после себя шлейф обожжённой горечи.

Первая моя реакция: желание выплюнуть этот адский эликсир на идеально отглаженную белую рубашку Руслана Александровича, а после вытереть языкю, но…

Но я вида не показываю. Не позволяю ни единой мышце на лице дрогнуть. Даже разрешаю себе тихо, якобы от удовольствия, замычать, причмокнуть губами.

— На мой вкус… всё неплохо, — лживо подытоживаю я.

Не буду я слабой. Ни за что. Крутые тётки пьют вот такой крутой кофе. Только так и выживают в этом непростом мире мужчин.

— Кофе, конечно, крепкий, — продолжаю я, глядя куда-то в район кадыка Руслана Александровича, — но эта крепость не перебивает… э-э-э… орехового и шоколадного послевкусия. Обычно такой кофе я и пью по утрам, чтобы проснуться и зарядиться бодростью на весь день.

— Правда, что ли? — хмыкает Руслан Александрович. В его глазах проскальзывает недоверие и любопытство.

Он принимает из моих слегка дрожащих рук чашку. Его тёплые и сужие пальцы на мгновение касаются моих. От этого мимолётного касания по руке до локтя пробегает разряд.

Он подносит чашку к своим губам.

Он смотрит на меня поверх края фарфора, и его взгляд стал оценивающим, заинтригованным.

— Дай-ка, и я попробую, — говорит он. — Даже интересно, какой кофе по утрам пьют брошенки.

Глава 7. Люблю порядок

Глава 7. Люблю порядок

Вот не верю я, что женщины пьют крепкий кофе по утрам.

У менядовольно богатый практический опыт общения с женщинами. А на трёх я вообще был женат и жил под одной крышей.

Я изучил все эти женские привычки, их повадки до мелочей. И знаю твёрдо — утром они лучше выпьют что-то молочное, что-то сладенькое, с пенкой и ванилью, а потом после молочного и сладенького они обязательно начинают пилить мужика.

Ромашкина блефует. Врёт она, врёт, что пьёт по утрам крепкий кофе.

Сейчас она, вероятно, заварила просто слабенький американо, а не крепкий, настоящий мужской двойной эспрессо.

От неё так и веет этим наигранным спокойствием, этаким вызовом «я-суперженщина». Стоит она передо мной, покорно держит блюдце, а в её серо-зелёных глазах я вижу тихую, спрятанную за ресницами насмешку.

Я её вижу.

Я таких взглядов навидался от бывших жён.

В общем, я делаю один насмешливый глоток.

И… кофеин пробивает меня не только до головного мозга , но и кажется, что по всему костному мозгу пробежали электрические разряды.

Мне даже чудится, что эта ядерная жидкость сжигает слизистую. Въедается в зубы, в челюстные кости.

Это не кофе. Это выжимка из черных африканских скорпионов и жжёной резины.

Я напряжённо сглатываю. Жижа медленно, нехотя скатывается по глотке, оставляя за собой чёрную, тёмную, адскую горечь. Никаких орехов. Никакого шоколада. Только насыщенная горечь адского пепла.

Ромашкина в ожидании вскидывает бровь. Не моргает.

— Ну как? — тихо, с придыханием спрашивает она.

Он играет для меня секретарскую заботу, но в уголках губ дёргается едва заметная улыбка.

Она ждёт, что я выплюну кофе, закашляюсь, прохриплю что-нибудь вроде «такой кофе пьёт только сатана».

Но она не дождётся. Я тут дьявольский босс.

Я не уступлю этой стареющей разведёнке в нашем кофейном противостоянии. Если она заявляет, что для неё это обычный утренний напиток, то значит, и для меня такая крепость теперь ерунда. Пустяк.