Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 14)

А реснички у “сладкой девочки” нарощенные. Хорошо и качественно нарощенные, но не свои.

— Рот закрой, а то муха залетит, — говорю я, а затем двумя пальцами коснувшись подбородка Кати, вынуждаю сомкнуть сочные губки.

Она в шоке. Я, если честно, тоже. Я никогда не была такой стервой. Я — серая невзрачная мышь, которой уже 45 тихих и скромных лет.

После решительно разворачиваюсь на носках и уверенно плыву в сторону Германа, не обращая внимания на шокированный и негодующий взгляд глупой секретарши.

Пусть переваривает. Пусть знает, что и мышь может укусить.

Кстати, кусаются мыши больно и до крови. Как и хомяки. У моего старшего сына был в детстве агрессивный психованный хомяк. Все наши пальцы в мясо искусал и мы все его боялись.

Герман с интересом наблюдает за происходящим.

Он даже не скрывает своего мужского любопытства, и высоко вскидывает густую тёмную бровь, когда я твёрдым шагом прохожу мимо него. Я чувствую на себе его тяжёлый, изучающий взгляд.

У самой двери медленно оглядываюсь на него. И вижу, что он тоже обернулся на меня через плечо. В его карих глазах вспыхивает недоумение.

Но он не останавливает меня. Не тормозит и не прогоняет. А значит, я имею полное право сейчас нагло войти в его кабинет, гордо вскинув голову.

Что я, собственно, и делаю. Коленом толкнув приоткрытую тяжёлую дубовую дверь, я королевой вхожу в его святая святых. Воздух совсем другой. Тоже какой-то властный и опасный: пахнет кожей, деревом и его терпким парфюмом с нотками черного перца..

— Какого чёрта? — раздаётся из приёмной злой, визгливый шепот Кати. — Пауза, Герман?!

— Хороший вопрос, Катюша, — соглашается с ней Герман, его шаги бесшумны за моей спиной. — Вот я и узнаю, какого чёрта тут происходит. А ты, моя милая, приготовь мне кофе. Будь умничкой.

Сердце колотится бешено и громко. Я не узнаю свой собственный голос, когда на повышенных тонах заявляю:

— И я бы тоже не отказалась от кофе, Катюша! С молоком и с сахаром!

Внутренне содрогаюсь от своего хамства и нахальства. Я совершенно не понимаю, что со мной происходит. Я не могу себя контролировать. Будто в моё тело вселилась другая Татьяна — наглая, хамоватая и пробивная тётка, которая, вероятно, в силах даже завалить этого бородатого циника на его широкий дубовый стол и взять его силой.

— Я не буду ей готовить кофе! — шипит зло Катя из приёмной. — Вот же… Стерва!

Герман бесшумными хищными шагами заходит за мной в кабинет. С тихим щелчком прикрывает дверь, а после делает новый шаг вперёд. Вновь прячет руки в карманы, прищуривается на меня.

— Ну, чего тебе, Татьяна? — его голос низкий, в нём слышится смесь раздражения и все же интереса.

А я, громко стуча каблуками, прохожу к его широкому массивному столу. Швыряю на него глянцевый пакет с бархатным платьем. А после несдержанно и с глухим стуком ставлю коробку с убийственными туфлями.

— Татьяна, — говорит он спокойно, — я уже распорядился, чтобы тебе бухгалтерия оформила премию. Пообещали, что к обеду деньги уже упадут на твою зарплатную карточку. Будь терпеливой, в самом деле.

Я с шумным выдохом через нос разворачиваюсь в его сторону и вновь, не осознавая своих действий, крепко сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Жаль, что я не мужик. Я бы сейчас с удовольствием врезала Герману прям по его носу.

А Герман опять с хитрым прищуром глаз самодовольно усмехается правым уголком губ.

— Вы самый настоящий подлец, — тихо заявляю я. Голос мой хрипит от нахлынувших эмоций.

Герман делает вновь плавный шаг ко мне, будто тигр перед атакой на наивную косулю. Запах его — перца, кожи и чего-то тёплого, мускусного — бьёт в нос, кружит голову.

Но я могу, в конце концов, наградить его пощечиной, если подойдет ближе. А вот не буду я себя сегодня сдерживать! Я целую ночь не спала!

Я злая! Невыспавшаяся и не удовлетворенная результатом вчерашнего вечера!

— Я же просил, — он ухмыляется резче и самодовольнее, — не влюбляться в меня, Танюша.

22

Герман стоит передо мной, весь такой самодовольный и сытый котяра.

Его карие глаза, такие же глубокие и манящие, как вчера в машине, сейчас смотрят на меня с лёгкой усмешкой и… предсказуемостью.

Да, именно так. Он ждёт, что я сейчас вспыхну, расплачусь, унижусь или, на худой конец, с позором ретируюсь, хлопнув дверью.

Он специально меня сейчас спровоцировал и ждет того, что он обычно получает от женщин: их стыд за свои чувства, гнев, ревность, попытки оправдаться, обвинений в том, что он не прав…

А я просто смотрю. Молчу. И буравлю его взглядом, пытаясь понять, когда же в моей израненной, уставшей душе вспыхнула эта дурацкая искра.

И почему сейчас она разгорелась в настоящий пожар — смесь ярости, обиды и той самой противной, солёной на вкус ревности, от которой сводит скулы.

Женщина никогда просто так не влюбляется.

А я влюбилась. Мысленно я это признаю. Влюбилась в своего циничного, бородатого босса всего за одну ночь. Но ведь должна же быть причина? Не может же всё быть настолько безнадёжно и глупо.

Его терпкий и острый парфюм теперь будет преследовать меня, как наваждение.

— Татьяна, — строго заявляет Герман и делает уверенный шаг ко мне.

Он поправляет воротничок безупречно белой рубашки резким, отточенным движением.

— За свою жизнь я стал причиной бессмысленных воздыханий для многих женщин, — он делает паузу, не спуская с меня изучающего взгляда. — И, если честно, они меня утомляют. Я надеюсь, что ты, как взрослая женщина, понимаешь, что не стоит кормить в себе наивные девичьи надежды…

Я молча вскидываю руку, требуя тишины. Он приподнимает бровь, удивлённый, но замолкает.

И я продолжаю препарировать свою душу, своё сердце, эти дикие эмоции, которые требуют либо избить его бронзовой статуэткой с письменного стола, либо… либо схватить за бороду и немедленно поцеловать.

Причина этой внезапной влюблённости — это Сашка и Буся.

Если бы Герман этой ночью просто отпустил меня одну на поиски, то искра не вспыхнула бы.

Но поперся за мной в темноту.

Сначала он был так нежен и мил со старой, страшной собакой, которая грызла его палец.

Я почувствовала в нём любовь к животным. Настоящую, а Бусю мало кто любит.

Все её презирают за её склочный характер, за визгливый лай, за глупую и беспомощную агрессию ко всем подряд, за её страшную и некрасивую собачью старость.

А Герман — умилился. Её собачьей злости и беззубому рыку он умилился открыто, откровенно и честно. В нём не было отвращения к этой маленькой старой собачке, которой он позволил обслюнявить весь свой дизайнерский пиджак, все руки и погрызть дорогие пуговицы.

Это первое, что тронуло мою уставшую и холодную душу. Он был открыт и честен с противной Бусей, и моя Буся тоже это почувствовала.

А вторая причина — это Саша. Мой мальчик, у которого в жизни никогда не было рядом настоящего мужчины. Не было того, кто мог бы научить его премудростям правильной мужской драки.

Не было того, кто спокойно отнесётся к его подростковым выпадам и оскорблениям, за которыми всегда прячется неловкость и страх.

Герман увидел в нескладном, злом подростке в первую очередь душу брошенного ребёнка. Душу, которую нужно обогреть и поддержать.

С Бусей и с Сашей он не был подлецом и мерзавцем. Он проявил мужскую мудрость и человеческую доброту к двум испуганным и беззащитным созданиям, которые так яростно показывали ему свою агрессию.

Вот что меня взбудоражило. Вот что сковырнуло моё сердце. Вот что подарило мне надежду, что этот мужчина может увидеть в мне не сорокапятилетнюю загнанную и злую тётку, а женщину, которая может расцвести в его ласковых и заботливых руках.

Я продолжаю пристально смотреть в его карие надменные глаза. А он в ответ продолжает смотреть в мои.

Неужели я ошиблась? Неужели он действительно только надменный и высокомерный болван, который той ночью лишь развлекался, и Саша с Бусей были просто… частью того, что развеяло его скуку?

Неужели я столкнулась с тем мужчиной, в котором всё же нет глубины, а есть лишь поверхностная заинтересованность в чём-то новом, и Буся с моим сыном были просто прикольной диковинкой?

Что же у него в голове? О чём он сейчас думает? Или он опять просто развлекается?

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. В кабинет медленно, с подчёркнутой женской вальяжностью, входит Катюша с подносом в руках.

На подносе — только одна чашка дымящегося кофе.

Катя, как и обещала, не стала варить кофе для меня.

Но я уже не в том возрасте, чтобы обижаться на глупых и молодых девок, у которых всё ещё впереди.