Арина Александер – Запрещенные друг другу (страница 93)

«А хорошие девочки пускай останутся хорошим правильным мальчикам», — часто повторял он, насмехаясь над влюбленными парочками, прогуливающимися за ручки в парке. И никто тогда из его друзей не видел, не имел на то время такой способности, которая бы одним махом, одним внимательным прищуром смогла бы заглянуть ему в душу и сказать: «Да ты просто завидуешь им, братан!»

Завидовал. И не только тому, что этих додиков любили правильные, чистые девочки, но и их спокойному, безоблачному существованию. Что их могло заботить на тот момент? Невыученные уроки, неожиданно выскочивший на лбу прыщ? Они хоть раз разгружали вагоны в пятнадцать лет? Пилили в лесу деревья на незаконной вырубке? Убегали от злющих охранников по фермерским полям с полными мешками дынь, чтобы потом загнать их на городском рынке?

Хренушки!

А он убегал. И рук не чувствовал. И от усталости валился с ног.

О том периоде вспоминал с некой дрожью и фантомной болью конечностей. В ту пору реально не было сил даже чтобы просто выйти на балкон покурить, не то, чтобы трахаться. Пробуждался рано, вместе с матерью, и вертелся, будто волчок до позднего вечера, а потом… только и мог что принять душ, и то, если хватало сил. Иногда так и падал на кровать в грязной, пропитанной потом одежде, наплевав на ворчание матери.

Всё упиралось в деньги, с которыми дома был вечный напряг. Не было кому дать ему бабла на карманные расходы. Только на себя и надеялся. И как-то так получилось, что один раз попал не на ту «правильную девочку», потом второй раз — и всё, не пошло. Не сложилось. То ли он обнаглел, стал перебирать, то ли девушки такие попадались. Но в какой-то момент взял и плюнул на всё, решив переключиться на учёбу. Не для того, чтобы походить на тех счастливчиков-ботанов, а для того, чтобы иметь возможность выбраться из этой нескончаемой бедности, что навалилась на них с матерью после ухода отца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Хотелось жить в нормальных условиях, когда не давишься вчерашним хлебом с кефиром, а жрешь фирменную колбасу. Когда из одежды на тебе не купленные в универмаге барыжные брюки, а модные, завезенные из-за бугра контрабандой, джинсы.

Меньше всего хотелось поступить в какое-нибудь ПТУ из-за низких оценок и работать токарем на заводе. Неет, такой расклад был не по его части. Юридический — вот куда замахнулся, решив утереть нос едва не всему педагогическому коллективу семнадцатой школы.

И утер-таки. Поступил в самый престижный вуз города, отучился с огромным удовольствием, нахватался нужных и ненужных знакомств, стал подрабатывать негласным советчиком при разной блатате.

Какой университет физкультуры, в который его так усердно пихал физрук? Вы о чем? Юрфак — вот где золотая жила. Это тебе и нужные связи, и опыт. Можно официально устроиться при любой конторе и в то же время, втихаря лататься на незаконных подработках.

Закурив, Дударев опустил на полный максимум стекло и, запрокинув голову на жесткий подголовник, протяжно выпустил из легких белесое облако.

Вспомнилось, как познакомился тогда со Студинским. Как поразился его целеустремленности и нехило так раскатанной губе. Парниша-то оказался не так уж и прост, и что самое удивительное, полностью отзеркаливал самого Вала с одной лишь разницей — если Егор привык быть на слуху, везде и во всем пытаясь слыть первым, то Вал, наоборот, больше любил отсиживаться в тени, но… занимаясь не менее важными и прибыльными делами. В общем, спелись они не смотря на это «отличие» с первого дня знакомства.

Тут Вал улыбнулся, поглаживая подушечкой большого пальца контур губ. Каких только делов они не наворотили в свое время. И в багажнике их катали, и сами кого хочешь «упаковывали».

Он разрушал, ломал, подставлял тех, кто подставлял его, наплевав на такое понятие, как совесть. Его били — он бил в ответ. Калечили — он сплевывал кровь, выжидал нужный момент и ломал ноги обидчикам, не собираясь оставаться в долгу.

Много чего творил из того, о чем не хотелось вспоминать, а забыть, как ни старался, не мог.

Были и взлеты, и падения. И вкус победы на губах, и въевшийся под кожу запах крови. Кто не рисковал в то время, тот в итоге так и не испил шампанского. Они же с Егоркой нахлестались его всласть под конец 90-х и вошли в нулевые на волне негласной славы, которая и принесла Студинскому кресло мэра. Сейчас Вал жалел, что согласился стать его заместителем. Не его должность, как оказалось в итоге. Слишком много сил и ответственности уходило на умение держать лицо, соответствовать требованиям. Ему бы что-нибудь попроще, когда и у руля, и как бы сам по себе. Когда управляешь своим бизнесом, не отчитываясь за каждый шаг, и одновременно держишь руку на пульсе. Когда можешь помочь другану и не рискуешь его подставить.

Ещё четыре года назад он был вольной птицей, летая, широко расправив крылья в небесной вышине. А потом, вроде как взялся за ум. Сначала появился солидный кабинет, затем общественная должность, и как изюминка на торте — данное матери обещание обзавестись семьей и больше не связываться с уголовниками.

И кто только тянул за язык?

А натура у него такая: если пообещал, дал слово — сдержит, даже если невмоготу. Вопреки всем привычкам. Шутка ли, даже умирая, мать переживала о его судьбе, горевала, что он останется без роду и племени после её кончины, так и не поняв смысла жизни.

И не столько её слова запали в душу, разбередив очерствевшее сердце, сколько само понимание, что все мы в этом мире не вечны. Что пора бы действительно задуматься, выбрать себе пару, если не по любви, в которой разуверился, то хотя бы по симпатии и здравому уму. Чтобы не танцулька или моделька там какая-то, а нормально девушка, с обычной семьи и в то же время, красивая, веселая, смышленая.

Выбрал, называется, на свою голову.

У него всегда были с этим проблемы. Да и кто ж знал, что за ангельской внешностью притаилась самая настоящая стерва. А вот за то, что благодаря Военбург получилось сблизиться с Юлей — стоило и поблагодарить заразу. Хоть в чем-то пригодилась.

Правда, сколько не запрещал себе приближаться к Осинской, не повторял, что табу, нельзя — всё равно шел напролом, растоптав данное ещё с детства слово не связываться с замужними.

«Никогда не говори никогда, — говорила ему мать в последние годы, — не испытывай судьбу».

Так и вышло. Испытал-таки судьбу. С Осинской нарушил все запреты. Сколько раз переступал через себя — не счесть. Сидел за одним столом с её мужем, нагло смотрел ему в глаза и испытывал при этом к его жене звериное влечение.

Бес попутал. Опоили, околдовали, навели порчу… Вариантов было множество. Но то, что пропал, потерял себя — стало ясно ещё в ту минуту, как только увидел её в кабинете заведующей.

Заглянул ей в глаза и понял — вот она, та самая родственная душа, которую уже отчаялся найти. Именно в ней разглядел свою любовь. На тело её соблазнительное подсел. На запахе её помешался. От звучания голоса стал зависим.

Заболел ею. Хронически и неизлечимо.

Сделав очередную затяжку, Вал выбросил окурок в окно, прямиком на тротуар и помассировал переносицу, избавляясь от накатившей усталости. Что-то Юля задерживалась. Не случилось бы чего.

Навалившись слегка на руль, обвел взглядом прилегающую к общежитию территорию и наконец, облегченно выдохнул, заметив у газетного киоска свою любимую.

То, что любимая — бесспорно, а вот насчёт «своей» — это он, конечно, загнул. Мало провести с женщиной ночь, влюбиться в неё без памяти и в итоге назвать своей. Не его это случай. И даже сейчас, проявив инициативу и придя к нему навстречу, Юля была под запретом.

Ежеминутно успокаивал себя, что осталось совсем немного, что ещё чуть-чуть, и сможет взять её за руку в открытую, не таясь и не прячась, словно вор, укравший счастье у другого. И всё равно не мог до конца расслабиться.

Нужно было сразу, как только узнал, что Глеб в курсе их связи, ехать к Юльке домой, брать её за руку, хватать под мышку мальца и тащить к себе домой. Всё! Никаких в ж*пу планов, просьб и страхов. На худой конец укрыл бы их в таком месте, что хрен бы нашли. Отстоял бы. Защитил. А там хоть лютый пздц. И не через такое проходил.

Но когда Юля, едва не падая перед ним на колени, стала умолять не вмешиваться — он испытал самую настоящую агонию. Видеть её слёзы в тот момент было ещё тем испытанием, а слышать в голосе душераздирающие всхлипы — самым жестоким наказанием.

И ведь поддался. Повелся на уговоры. И дело не только в щемящей, затопившей сердце боли, которая подтачивала выдержку при виде её страданий, а и в нежелании сделать ещё хуже. Имел ли он право врываться в её жизнь, качать свои права и тем более забирать к себе, рискуя чувствами пятилетнего мальчика? Ясен пень, что нет. Хрен бы его поблагодарили после такой медвежьей услуги.

То, что сын у Юли стоял на первом месте — Вал понял ещё сразу, и вбивать между ними клин раздора хотелось меньше всего. Пока она не отвоюет его законным путем, сохраняя за собой всё права и привилегии — ни о каком совместном счастливом существовании не могло быть и речи.

И сколько бы ни повторял про себя «моя Юлька», сколько бы ни прокручивал в голове их близость, пока на её безымянном пальце сверкало увесистое кольцо — все попытки успокоиться летели в тартарары. Них** она не его. Осинская — её фамилия. И этим всё сказано.