Арина Александер – Запрещенные друг другу (страница 75)

Дурочка…

Прижав её к себе, Вал накрыл чувственные губы жадным поцелуем и, проглотив приглушенный стон, заскользил рукой в уже изрядно мокрые стринги.

— Чё-ё-ёрт… — задохнулся, не в силах больше сдерживаться. — Прости, Юляш, но я больше не могу.

Отодвинув в сторону влажную полоску белья и размазав между припухлыми складками вязкий секрет, он ворвался в неё до упора, сорвав с искусанных губ громкий стон и неожиданно замер, боясь, что кончит в ту же секунду.

Юля тоже замерла, ослепленная яркой вспышкой удовольствия. Было больно и до головокружения приятно. Это такой разряд… Такое напряжение там, внутри неё, когда вот-вот разлетишься на тысячу осколков и в то же время, вы словно одно целое, без которого уже никак.

Порой Вал с животной жадностью изучал её тело, стащив к талии однотонное полупрозрачное платье, а она с маниакальным упоением прочерчивала языком дорожку вдоль его шеи, впиваясь зубами в пульсирующую венку. Пылко отвечала ему, то замирая, прикусывая язык, то сплетаясь с ним в хаотическом танце. То ласкала его, то посасывала. Отвечала так, как никогда ещё не отвечала.

Кто с кем переспал, кто не отвечал не телефонные звонки — стало всё равно. Их даже не волновала присутствующая за дверью секретарша. Пофиг. Ничего не было слышно и видно за полнотой ощущений. Всё исчезло, всё померкло под шальным водопадом интимных ласк.

Когда Вал расстегнул бюстгальтер, и накрыл губами затвердевший сосок, она впилась зубами в его плечо, давясь громким стоном. Его обжигающие прикосновения сводили с ума. Влажный язык, в меру терпимое нажатие на покрывшиеся мурашками ореолы, ласки налившихся полушарий высекали из неё горящие искры.

Прикасаться к ней стоило осторожно. Нельзя было ласкать её до упоения, порыкивать в томящуюся от тяжести грудь, оставлять на нежной коже следы. Даже самые незаметные. Поэтому пытался сдерживаться, как только мог, но… если к её коже он относился с неким трепетом, то наполненную любовными соками плоть брал и двигался в ней бесконтрольно. Без особой нежности.

Юля то шире разводила колени, то сжимала их крепче. То наваливалась на стол, упиваясь обрушившимся на неё весом мужчины, то опиралась об столешницу ладонями, подставляя для поцелуев торчащие соски. Вал с жадностью вколачивался в неё, заставляя её грудь подпрыгивать в такт глубоким толчкам. Уже не контролируя себя и не сдерживаясь, насаживал её на себя яростнее, сильнее, ещё глубже. А потом… рывком потянув на себя, оторвал от стола и, впившись жесткими пальцами в упругие ягодицы, выплеснулся в желанное лоно, уже удерживая её на весу.

Юля, было, хотела отпустить его, почувствовав спустя время между телами липкую влагу, но Вал лишь сильнее надавил на ягодицы, вынуждая остаться в прежнем положении. Сейчас, как никогда, он чувствовал в ней потребность. Огромную. Непреодолимую. Не просто сексуальную. Нет. Всё было иначе. Это была зависимость. Нездоровая. Губительная. Болезненная. Когда нет шанса на спасение. Когда каждая эмоция за непреодолимой гранью. Когда кожа к коже, дыхание к дыханию, глаза в глаза. Когда до одури горячо в паху и со щемящей нежностью за грудиной. Когда не хочешь размыкать объятия и постоянно твердишь: "Моя… Моя… Моя…"

Даже сейчас, когда дыхание было сбившимся, а сердце стучало настолько громко, что его грохот отдавался в ушах, Вал не спешил отпускать её. Руки, как и всё тело, дрожали мелкой дрожью. Его покачивало, но не от тяжести, а от накатившей после бурного секса слабости. Сейчас бы в душ и завалиться спать. Желательно с Юлькой. Желательно с голой, но… Сколько бы не удерживал её на себе, сколько бы не прижимался в ответ, скользя губами вдоль покрывшегося испариной виска, а всё равно от настигшей реальности не убежать.

И видимо, не только он так считал.

Юля всё-таки расцепила скрещенные за его спиной ноги и тяжело вздохнув, осторожно отстранилась. Её руки заметно дрожали, то ли от пережитого оргазма, то ли понимания случившегося между ними. Она почему-то не смотрела в его сторону, и пока приводила себя в порядок, поправляя рваными движениями одежду, постоянно отводила взгляд.

Такая тонкая грань между действительностью и явью. Между сыном и Валом. Почему нельзя вместе? Почему нельзя любить и быть любимой не причиняя никому зла? Почему её любовь граничила с болью? Разве нельзя сжиматься от резких толчков, кричать во весь голос, целовать, кусать, оставлять после себя следы просто так? Потому что так хочет её сердце?

Да потому что!!!

Когда послышался щелчок ремня, подтверждающий о том, что Вал тоже привел себя в порядок, Юля всё-таки подняла на него глаза, и горько улыбнувшись, наконец-то решилась на непростой разговор.

— Вал, нам нужно поговорить. И дело не только в Марине, вернее, в ней тоже, но… — сглотнула, не зная, с чего именно начать.

— «Но»? — выдохнул с шумом Вал, пытаясь унять метавшееся сердце. С ним всегда так. Стоило увидеть её — как сразу скачок давления. И не только в крови. В паху тоже становилось тесно, словно и не было недавней близости.

— Я хочу сказать, что… нам нужно… что это конец, — отступила она вглубь кабинета, выбрав безопасную дистанцию.

Трясло её так, что было даже видно невооруженным взглядом. Хотелось бы знать, почему? Разве он враг ей? Разве он способен навредить ей?

Прекрасно знал, о чем пойдет речь, однако не спешил подыгрывать. Пускай даже не надеется. Сама пришла. Снова. Каждый раз она попадала в его объятия по доброй воле. Как бы ни ломало, как бы ни влекло — он ни разу не взял её силой. Всё было добровольно. Всегда. Так в чем же тогда проблема? Почему после четырех дней абсолютной тишины она ворвалась к нему в кабинет и залепила пощёчину? Из-за женской солидарности? Похвально. Даже не сомневался, что Военбург приукрасит их ночь на свой манер, но… на что надеялась сама Юля? Что после её оглушающей подачи он признает свою «вину» и бросится к Марине с предложением? Этого она ждала?

Честно? Запутался. Видел, чувствовал, осознавал, что есть у Осинской к нему чувства. Что небезразличен, а что не так, почему осознанно отталкивает его, делает и себе, и ему больно — так и не смог понять. Если хреново, возникли проблемы, тогда зачем обрывать связь? Почему не рассказала, не поделилась наболевшим? Неужели думает, что он бы не помог?

Если же решила вернуться в семью — тогда к чему недавняя близость? Что-то типа дембельского аккорда? Тогда зря. Если она надумала и на этот раз включить заднюю — придётся разочаровать её. Или она сейчас объяснится, рассказав всё как есть, не таясь, в открытую, или ему самому придется поговорить с Глебом и добиться для неё свободы. Иных вариантов у него не было.

Спокойно присев на край стола, Вал скрестил на груди руки, и приготовился слушать очередную песню о том, что им нельзя, что это неправильно. Что ещё? Ах, да, что о них скажут люди. А ему наср*ть. Если уж на то пошло. И на людей этих, и на их мысли. Его на данный момент заботило сосем другое.

Юля опустила глаза, пряча встревоженный взгляд. Тонкие пальцы набросили на плечо кожаную шлейку сумки и принялись активно её комкать. Так рвалась поговорить, что теперь стояла и не знала, с чего начать. Не поймет ведь, воспримет в штыки. Вон, уже стал в оборонительную позицию, спрятавшись за скрещенными на груди руками. Помнила их силу, надежность. Так хорошо было в их власти, так волнительно. А ещё она не забыла, каково спать в их объятиях. Когда до испарины между телами, до не возможности пошевелиться. Удерживали её тогда мертвой хваткой, а ей было в кайф. Так бы и лежала в их плену всю жизнь, прижимаясь животом к крепкому мужскому бедру, припав щекой к широкой груди…

— Вот как? — нарушил Вал затянувшееся молчание, выдернув её из пелены воспоминаний. — Ты сама так решила или кто-то подсказал? — уточнил, продолжая рассматривать встревоженное лицо.

Юля оставила несчастную шлейку в покое, переключившись на обручальное кольцо. Заметив этот жест, Дудерев заметно напрягся, взгляд потвердел, а на щеках вздулись желваки. Еб*чее кольцо! Знала, как поставить его на место. Больше всего выбешивал именно этот кусок металла. Снять бы его, зашвырнуть как можно дальше, а взамен надеть свое и заклеймить собой в конце концов не только телесно, но и по всем человеческим законам.

— Наша близость была ошибкой, — наконец соизволила посмотреть на него, продолжая держаться за обручалку, как за некий спасательный круг. — Давай забудем всё? У тебя своя жизнь, как оказалось… у меня своя…

Дударев рассмеялся. Как-то зло получилось. Ну, смешна-а-ая. Да разве можно такое забыть? Наивная. До сих пор не поняла, с кем связалась?

— Жалеешь? — оттолкнулся от стола, сокращая между ними расстояние. Юля стушевалась, оглядываясь по сторонам. До боли знакомый кабинет, вот только не спрятаться в нем, не скрыться. Перехватит, задавит, пленит своей бешеной энергетикой и в который раз поработит её грешную душу.

— Не об этом речь! Что было, то было, нам лучше держаться друг от друга на расстоянии, — воскликнула, стараясь не смотреть на него. Куда бы пристроить глаза, чтобы избежать гипнотизирующего взгляда? Чувствовала себя кроликом перед удавом: не пошевелиться, ни вздохнуть.

— А знаешь? Я ни капли не жалею, — подошел к ней вплотную, с маниакальной жадностью вдохнув древесно-цветочный аромат её духов. — Всю жизнь бы тебя целовал. Всю жизнь бы любил и оберегал.