Арина Александер – Запрещенные друг другу (страница 27)
Несмотря на трёхчасовый дождь, в доме стояла удушающая до головокружения духота. И так не спал всю ночь, а тут ещё и изнуряющая жара давила на грудь обжигающим воздухом.
Перевернувшись со спины на живот, сбросил руку на деревянный пол и невидящим взглядом уставился в открытую форточку. Сквозь небольшое прямоугольное отверстие тянуло свежестью, но из-за отсутствия сквозняка, её было настолько мало, что раскаленная за день спальня моментально поглощал её, лишая тело спасительной прохлады.
Только ломало его не от духоты или ощущения липкого пота, а от вязких бесконечных мыслей. Это Маринка спала без задних ног, а его швыряло из крайности в крайность. Мало того, что голова раскалывалась, так ещё и ушибленное плечо болезненно ныло, не позволяя занять удобную позу.
Дожился, называется.
Не впервой драться. Но блдь, участвовать с тренером в спарринге на ринге — это одно, и совсем другое — посреди улицы, на глазах у изумлённых родственничков и испуганного ребёнка. По-молодости, бывало, конечно, всякое. И будучи школьником бил морды, и студентом. Но чтобы под сорокет настолько потерять себя? Тут действительно нужно было постараться.
Сказать, что был пьян или невменяем? Ничего подобного. Да и всегда отличался умением сдерживаться, будь-то ссора, агрессивная дискуссия или расхождение во взглядах. Однако сегодня… как помутнение какое-то, честное слово. Целый вечер чесались кулаки, не знал, куда их пристроить и в конечном итоге пристроил, точно по адресу.
Хреново, что на глазах у Сашки, да и как потом оказалось, у всего посёлка, но этот факт на тот момент его мало заботил. Если бы не Юлька, кто знает, чем бы всё закончилось.
Юлька…
Прикрыл воспаленные веки — а перед глазами испуганное лицо. Эта её немая просьба…
Всё сразу отошло на задний план и стало похер, и на маячившую прямо по курсу козло*бную рожу, и клокочущую внутри ненависть. Как ушат холодной воды вылили, возвращая в реальность. А ведь могли бы всё замять, но Глебушка вдруг словно обезумел, набросившись на него с кулачищами.
С-с-кааа… ещё и Анатольевне досталось. Даже вспоминать не хотелось. Едва сдержался, чтобы не отвесить Осинскому очередную заслуженную п*здюлину. Хотя, лучше бы отвесил. Тогда, возможно, не рванул бы к Юле самым первым. И вроде, ничего такого, все к ней побежали, испугавшись, но он, получается, оказался внимательнее всех. Благо, хватило ума не обхватить перекошенное от боли лицо руками, а то бы и вовсе спалился.
Чё-ёрт! Если бы две недели назад ему кто-нибудь сказал, что он начнет сходить с ума по замужней женщине — хохотал бы до слёз. Это ж надо до такого додуматься. Да он бы и врагу не пожелал такого «счастья». Баб, что ли, вокруг мало? Вон, одна Маринка чего стоит? Ноги от ушей — раз! Молодость, преподнесенная в подарок девственность — вообще не обговаривается. Красивая, покладистая, добрая… можно перечислять до бесконечности. Ну на кой хрен ему сдалась тридцатипятилетняя воспиталка с пятилетнем мальчуганом в придачу?
Хоть убейте, не мог ответить.
Знал только, что тянуло к ней магнитом и всё то, что разложил по полочкам после смерти матери, неожиданно рухнуло вниз, тесно смешавшись между собой.
Чувствовал её настроение, подпитывался, словно энергетический вампир, её красотой и женственностью, балдел от созерцания соблазнительных форм и голоса. А о бездонных ведемских глазах и говорить было нечего. И так всё ясно: как заглянул в них в первую встречу, так и по сей день не отпустило. И понимай, как хочешь, что это за связь такая между ними. Мистика ли, судьба, предназначение, сексуальное влечение или ещё какая-то п**бень? Нет чего-то одного. Всё вместе. И чем больше смотрел на неё, чем больше узнавал о ней, тем сильнее привязывало.
Не такая она, как все. Особенная. Во всех смыслах особенная. Тянуло к ней невидимой ниточкой, подталкивало неосознанно. Ещё и эта ассоциация с матерью… хоть головой об стенку лупись, а уже всё, поздно сдавать назад.
В тысячный раз пожалел, что не уехал сразу после мордобоя. И ведь был такой настрой. Уже и послал всех мысленно, отлепил от себя умоляющую остаться Маринку и, проводив долгим взглядом убежавшую в дом Юлю даже потянул на себя дверцу, как вдруг осенило: а почему это он должен уезжать? Он в чем-то не прав? Нихрена. Единственная его ошибка — вспыльчивость. Если и нужно было уезжать, то ещё вечером, как планировал. А теперь всё. Никаких телодвижений. Уехать сейчас, значит, признать свою виновность. А он ни в чем не виноват.
Угу. Не виноват. А как же!!! А то, что положил глаз на замужнюю женщину — это так, мелочи. То, что у самого сейчас под боком спит её племянница — тоже плевать. Он приехал сюда из-за неё. Из-за неё остался, потерял хваленную выдержку, наступил на горло стонущей в агонии гордости.
И всё ради чего, м? Ради той мимолетной встречи на кухне?
Да, блдь! Да! Ради этого и ещё ради много чего. Вот то её испуганное состояние послужило ответом на все мучавшие его доселе вопросы и сомнения. Не только его цепануло и влекло к ней по-зверски. Это всё было взаимно.
Взаимно, мать твою…
Поправив на запястье часы, поднес циферблат к посеревшему в предрассветных сумерках окну и сверился со временем.
Маринка что-то недовольно засопела и, потянув на себя остатки простыни, откатилась на другой край. Стараясь как можно тише двигаться, Вал поднялся с дивана, надел шорты, достал из сумки майку и, оглянувшись на спящую девушку, бесшумно прикрыл за собой дверь.
На улице стало светать, а вот в доме, за счёт темных штор и прикрытых ставень ещё царил полумрак. Пришлось несколько секунд постоять в темноте, вспоминая, какая именно дверь ведет на крыльцо. Определившись, осторожно потянул на себя дверную ручку и, оказавшись на улице, облегченно выдохнул, а то не хватало ещё нагрянуть к Осинским. Вот бы шороху наделал. Тогда бы точно поубивали друг друга и вряд ли бы после этого ограничились предыдущей отмазкой.
Сначала хотел выйти за ворота и посидеть на лавочке, но потом передумал и, миновав летнюю кухню, пошёл в направлении расположенного в конце огорода пшеничного поля.
Задыхался в чужом доме, да и не смог уснуть, будучи с ней под одной крышей. Мыслями то и дело возвращался к вчерашней встрече на кухне. Зря он позволил ей уйти. Не стоило. В голове то и дело проигрывался момент, где он хватает её за руку и, наплевав на риск оказаться застуканным Мариной, зарывается пальцами в шелковистые волосы Осинской, властно обхватив затылок. Она, конечно, сопротивляется, отталкивает его, а он, скотина, впивается в её губы жадным поцелуем и наконец-то пробует их вкус.
Та-а-ак, а вот это уже лишнее. Лишнее! Нельзя. И ему нельзя, и ей. Вон, с семьей познакомился, взял девушку за руку, впустил в свой дом… И чтобы вот так… всё перечеркнуть по непонятному велению сердца и того, что намного ниже? Повторить путь отца?
Очнулся от мыслей в конце огорода, на границе высокой травы и колосящегося поля. Замедлил шаг, только сейчас обратив внимание на мокрые от росы ноги и оглядевшись по сторонам, увидел неподалеку прошлогодний стог сена. К нему и пошёл, стряхивая с колен приклеившиеся листочки подмаренника.
Стог по наружи был мокрым после дождя, а вот выбранная за зиму полость оказалось сухой. Присев на корточки, достал прихваченные из дому сигареты, и несколько раз чиркнув зажигалкой, мечтательно затянулся.
Где-то совсем рядом пропел соловей. Кто там кому поет по утрам, не мог вспомнить: то ли самец самке, то ли наоборот, но пение этой маленькой, ничем неприметной пташки заставило сердце очнуться, по-иному посмотреть на окружающий его мир.
Курил и слушал, задумчиво выдыхая в небо белесую струю дыма. Действительно дух захватывало. Рассвет постепенно начал набирать обороты. На востоке, озаряя небо в золотистые цвета, показались первые лучи солнца, и в этот момент Вал увидел, как над полем проступила туманная дымка. Ещё отчетливей запахло травой и цветущими соцветиями лип.
Ночь смиренно сдала свои позиции, освобождая место новому дню.
Резанул по глазам солнечный луч, заставляя зажмурится. Вот где нужно было спать: поближе к природе, на свежем воздухе, а не вариться полночи в парилке с прилипшей к телу простыню. И не знал, что раннее утро может быть настолько красивым. Хотя… в городе во сколько не проснись, не увидишь столь живой красоты. Здесь же, в полузаброшенном посёлке эта красота оглушала яркими звуками и восхищала буйством красок.
И вдруг всё стало таким незначительным, таким пустяцким. И присутствие в его жизни Осинского, и пульсирующее от боли плечо, и опостылевшая параллель с отцом.
Появилась легкость на душе. Да, это минутное состояние, ведь стоило вернуться, пересечься с Глебом или Юлей, как всё тут же станет на круги своя. Но пока он был здесь, пока ежился от утренней прохлады и кривил губы в идиотской ухмылке — жизнь казалась малиной. Как же не хотелось возвращаться. Остановить бы время и остаться в этом состоянии как можно дольше, а желательно — навсегда.
Едва уловимый шелест травы заставил Вала сосредоточено прислушаться к чьим-то легким поспешным шагам. Затушив окурок, медленно приподнялся, выглядывая из убежища, и не поверил своим глазам, увидев совсем рядом Юлю.